Сексуальная революция

Предисловие к русскому изданию

Вильгельма Райха безусловно следует отнести к числу выдающихся представителей психологической мысли наше­го столетия. И время, которое является самым верным кри­терием, подтверждает это все усиливающимся интересом к его теоретическим воззрениям и практической деятельности в области психотерапии. Его новаторский взгляд на природу и жизнь человека, признание безусловной важности и спо­собности к чувственным переживаниям и абсолютной необ­ходимости полноценных сексуальных отношений, не огра­ниченных запретами и принудительными требованиями со стороны общества для гармоничного бытия человека в мире, до настоящего времени остаются до конца не осознанными и не принятыми в обществе, все еще стоящем в этом смысле на авторитарно-тоталитарных позициях.

"Сексуальная революция" В.Райха является страстным призывом автора к отказу от принципа принудительной мо­ральной регуляции взаимоотношений полов со стороны пат­риархально настроенного общества, основанной на подавле­нии естественной биологической потребности людей в угоду экономическим соображениям и приводящей к неэффектив­ному использованию энергетических ресурсов человечества.

В современной трактовке сексуально-экономические принципы В.Райха, скорее, следует рассматривать как сек­суально-энергетические, то есть как необходимость разумно использовать энергию жизни.

Современному читателю книги, очевидно, следует учесть факт очарованности и идеализации автором событий поли­тической и общественной жизни, имеющих место в после­революционной России, и вытекающими отсюда спорными, а порой и неправильными их трактовками, а также простить автору чрезмерную скрупулезность в изложении фактическо­го материала.

Предисловие к IV изданию (1949 г.)

Прошло двадцать лет с тех пор, как материал первой части этой книги был собран воедино и под названием "Половая зрелость, половое воздержание, брачная мораль" передан для публикации венскому издательству "Мюнстер Ферлаг". Двадцать лет — не так уж много по биологическим меркам, но за это бурное начало XX века на человеческое общество обрушилось больше бедствий, чем за многое пред­шествующие столетия. Мы вправе сказать, что все понятия, которые человечество выдвинуло для объяснения своего бытия, за эти два десятилетия оказались под сомнением. Но, конечно же, ни одно из них не постиг такой крах, как основанную на принуждении сексуальную мораль, которая чуть более тридцати лет назад предельно четко определяла нормы этой сферы человеческой жизни. Сейчас мы пережи­ваем подлинный переворот, охвативший все аспекты поло­вой жизни человека. Сильнее всего он сказался на взглядах, касающихся половой жизни детей и юношества.

В 1928 г., когда я основал в Вене "Социалистическое общество сексуальных исследований и консультирования по сексуальным вопросам", отвергалось само существование прав детей и подростков в сексуальной сфере. Терпимое отношение родителей к играм детей с половыми органами было немыслимо, не говоря уже о взгляде на такие игры, как на проявление естественного, здорового развития. Даже мысль о том, что подростки стремятся удовлетворить свою потребность в любви с помощью обычных дружеских объя­тий, приводила в ужас. На каждого, кто хотя бы считал возможным существование таких прав, обрушивались пото­ки клеветы. В борьбе против первых попыток защиты права детей и юношества на любовную жизнь объединились люди, относившиеся друг к другу враждебно, более того, с ненави­стью, — приверженцы различных конфессий, социалисты, коммунисты, психологи, врачи, психоаналитики и т.д. В моих консультационных пунктах по сексуальной гигиене, а также на собраниях приверженцев умственной гигиены, памятных, наверное, некоторым австрийцам, выступали эти­ки и софисты, пророчившие гибель человечества вследствие распространения аморальности. Политики, безответствен­ным образом обещавшие массам рай земной, изгоняли нас из своих организаций, так как мы защищали права детей и подростков на естественную любовь. Моя чисто врачебная защита их биологических интересов, по мнению политиков, грозила тяжелыми последствиями для всей социальной и экономической структуры общества. Я имею в виду их на­падки на столь разные явления, как квартиры для подрост­ков, обеспеченное существование родителей, воспитателей и подростков, изменение структуры характера воспитателей, критика всех политических направлений, основывавших свою деятельность и существование на представлении о бес­помощности, присущей характеру человека, развитие внут­ренней самостоятельности как свойства человеческого ха­рактера, а тем самым и как свойства масс, саморегулирование в воспитании детей, а следовательно, постепенное превра­щение и взрослых в самостоятельные личности. Одним сло­вом, под угрозой оказались первые попытки больших изме­нений биологической конституции человека.

Давление, которому наша социально-гигиеническая ра­бота подвергалась со всех сторон, было столь велико, что я решился уехать в Германию. В сентябре 1930 г. я оставил свою в высшей степени успешную врачебную практику и преподавание психоанализа и перебрался в Берлин. С тех пор я видел Австрию только один раз —в апреле 1933 г. Выступая во время этого краткого посещения Вены на большом собра­нии студентов Венского университета, я смог сделать неко­торые выводы из своей работы применительно к пониманию фашизма. Катастрофа в Германии казалась мне как психи­атру и биологу результатом биологической беспомощности человеческих масс, покорившихся воле немногих властолю­бивых бандитов. Я был благодарен за понимание, которое встретил у молодой интеллигенции Вены, тогда как ни один политик не проявил интереса к моему выступлению.

С тех пор проблема биологии человека-зверя выросла до небывалых размеров. Сегодня, в марте 1949 г., мы в Соеди­ненных Штатах Америки оказались в самом центре трудной борьбы за признание биологической революции, на протяже­нии последних десятилетий охватившей человечество. Де­тальное изложение увело бы слишком далеко, но следует, тем не менее, подчеркнуть лишь одно обстоятельство.

Сегодня, в 1949 г., в Америке стало предметом оживлен­ных общественных дискуссий как раз то, что в 1920 — 1930 гг. казалось в Австрии столь чуждым и опасным. Пере­лом наступил примерно в 1946 г., вскоре после Второй мировой войны. В ежедневных газетах стало появляться все больше статей, авторы которых ратовали за естественность детского генитального самоудовлетворения. Идеи движения за умственную гигиену, широко распространившегося в стране, овладели общественным сознанием. Сегодня в Аме­рике понимают, что будущее человеческого рода зависит от решения вопроса о структуре человеческого характера. В последние два года в воспитании детей особенно распрост­ранилось модное понятие — "саморегулирование", которое начало проникать в широкие массы. Правда, и здесь, как и в других сферах, на чиновничьих должностях встречаются сексуальные лицемеры, возмущающиеся даже при упомина­нии о саморегулировании. Но это ведь политические карье­ристы худшего сорта. В прогрессе же массового движения за умственную гигиену и в одобрении биологически естествен­ной сексуальности детей и юношества сомневаться не при­ходится. Мировоззрению, означающему отрицание жизни, противостоит мировоззрение, приверженцы которого гово­рят жизни "да".

Хотя я не считаю, что победа уже достигнута. Предстоит еще трудная борьба на протяжении не одного десятилетия. Однако я утверждаю, что принципиальное одобрение есте­ственной любовной жизни становится позицией все более широких кругов, несмотря на существование многочислен­ных и опасных врагов. Насколько я знаю, Америка — единственная страна, основными элементами Конституции которой являются "Жизнъ, свобода и стремление к счастью". Заверяю читателя, что я вполне отдаю себе отчет в сущест­вовании в Соединенных Штатах и реакционных течений. Но здесь, как нигде в другом месте, существует возможность выступить за стремление к счастью и права жизни. Книга Александра Нейла "Проблема семьи", в полной мере пред­ставляющая сексуально-экономический принцип в воспита­нии, была распродана в тысячах экземпляров сразу же после выхода. Да и предлагаемая вашему вниманию книга "Сексу­альная революция" встретила положительный отклик. В Аме­рике существуют мощные и признанные организации роди­телей и воспитателей, придерживающихся принципа само­регулирования, а следовательно, и сексуальной экономики. Этот принцип жизни, включая сексуальный элемент, препо­дается в университетах. То там, то здесь этот подход сталки­вается с нерешительностью, замалчиванием, а подчас и враждебностью, но все же общественность энергично взя­лась за массовую сексуальную гигиену.

Я охотно расширил бы эту книгу, приведя ее в соответ­ствие с современным уровнем знания, но от этого пришлось отказаться. Читателю предлагается законченный труд, отра­жающий сексуально-политическую ситуацию 20-х гг. То, что было характерно для нее, в значительной мере сохраняет силу. Поэтому я предлагаю "Сексуальную революцию " вни­манию немецкого читателя в почти неизменном виде. Науч­ный и врачебный опыт, накопленный с 1930 г. в области сексуальной экономики, уже был детально изложен. Плани­руется немецкое издание, призванное рассказать о новых явлениях. Следует также подчеркнуть со всей настоятельно­стью, что я вел свою работу около 17 лет независимо от всех партий и политических течений. Результатом стала работа, посвященная человеческой жизни, порою резко противосто­ящая угрозе жизни — угрозе, исходящей из сферы поли­тики.

Вильгельм Райх

Форест Хиллз, Нью-Йорк, март 1949 г.

Предисловие к III изданию (1945 г.)

Предлагаемое III издание моей книги "Сексуальность в борьбе за культуру" ("Die Sexualitat im Kulturkampf", I изд. — 1930 г., II расширенное изд. — 1936 г.) появилось благодаря большим усилиям д-ра Теодора Р. Волфса сначала на анг­лийском языке. Содержание книги осталось прежним, в терминологии, напротив, пришлось произвести ряд измене­ний.

Дело в том, что европейское движение за свободу, в соответствии с хронологическими рамками которого мате­риал этой книги поначалу охватывал период с 1918 по 1935 г., базировалось на заблуждении. Суть его заключалась в том, что авторитарное мышление отождествлялось с образом жиз­ни "буржуазии", а мышление, ориентированное на свободу, — с образом жизни "пролетариата". Из-за этой коренной ошибки европейское движение за свободу и потерпело по­ражение. Социальные события последних двенадцати лет поправили его, преподав кровавый урок: авторитарное мыш­ление и мышление, ориентированное на свободу, не имеют ничего общего с острыми экономическими классовыми про­тиворечиями. Идеология социального слоя не является не­посредственным отражением его экономического положе­ния. Эмоциональным, мистическим взрывам, потрясающим человеческие массы, должно быть придано столь же большое значение (если даже не большее) в социальных движениях, сколь и чисто экономическим интересам. Практика автори­тарного принуждения точно так же проходит через все слои общества всех наций, как и мышление и действия, проник­нутые идеями свободы. Не существует классовых границ, проводимых в соответствии со структурой характера соци­альных слоев, подобно тем, которые существуют согласно размерам дохода и положению в социальной иерархии. "Классовые бои" ведутся не между пролетариями и буржуа, как это механистически формулирует теоретическая социо­логия. Нет, трудящиеся, характеры которых структурирова­ны в соответствии с принципами свободы, борются и против трудящихся, чьи характеры структурированы авторитарно, и против паразитов общества. Представители высших социаль­ных слоев, характеры которых структурированы в соответст­вии с принципами свободы, борются, рискуя жизнью, за права всех трудящихся, против диктаторов — выходцев из пролетариата.

Сегодня, в 1944 г., Советская Россия, являющаяся ре­зультатом пролетарской революции, реакционна в сексуаль­но-политическом отношении (я сожалею, что приходится говорить об этом), тогда как Соединенные Штаты Америки, родившиеся в ходе революции буржуазной, можно охаракте­ризовать как страну, по меньшей мере прогрессивную в этом отношении. Социальные понятия XIX века, определявшиеся чисто экономическими факторами, неприменимы к харак­теристике мировоззренческого расслоения в борьбе вокруг вопросов культуры, идущей в обществе XX столетия. Упро­щая ситуацию до краткости формулы, можно сказать, что социальные конфликты бушуют сегодня вокруг интересов сохранения и поддержания жизни, с одной стороны, и инте­ресов уничтожения и подавления жизни — с другой. Сегодня вопрос социальной совести не "Богат ты или беден?", а "Ты за сохранение и возможно большую свободу человеческой жизни? Борешься ли ты за это? Делаешь ли ты практически все, что в твоих силах, помогая миллионным массам людей труда стать настолько самостоятельными в мышлении, дей­ствии и жизни, чтобы полное саморегулирование социаль­ной жизни в не столь уж отдаленном времени превратилось бы в само собой разумеющееся правило?"

Совершенно ясно, что социальный вопрос, поставлен­ный столь конкретно, учитывает живой процесс жизни в каждом, даже беднейшем члене человеческого сообщества. И в этой связи в огромных масштабах возрастает значение, которое я 15 лет назад придал сексуальному угнетению. Благодаря исследованиям в области социальной и индиви­дуальной сексуальной экономики мною была выяснена роль подавления любовной жизни детей и юношества как важнейшего механизма формирования послушных подданных и людей, пребывающих в состоянии экономического рабства. Дело, следовательно, не в том, предъявляется ли в доказа­тельство того или иного образа мыслей партийный билет белого, желтого, черного или красного цвета, а вне всяких сомнений, в том, — и здесь навсегда исключаются всякие возможности социального обмана, — одобряются ли полно­стью, поддерживаются ли и охраняются возможности сво­бодного проявления жизни у новорожденных, маленьких детей, детей, находящихся в периоде полового созревания, женщин и мужчин или эти возможности подавляются и уничтожаются. При этом совершенно неважно, с помощью какой идеологии, в каком государстве, с позиций ли "про­летарской" революции или защиты "капиталистического" строя, с использованием аргументов какой религии (иудаиз­ма, христианства или буддизма) происходит такое подавле­ние. Сказанное неопровержимо и имеет силу повсеместно до тех пор, пока существует жизнь и пока хотят делом доказать серьезность демократических идеалов, раз и навсегда покон­чить с социальным обманом масс трудящихся людей.

Сознание необходимости радикального изменения уст­ройства сексуальной жизни проникло сегодня в общее соци­альное мышление и быстро распространяется. Хотя дело с социальной заботой о любовной жизни в период полового созревания все еще обстоит очень плохо, а официальная наука о воспитании все еще избегает касаться такой щекот­ливой темы, как сексуальность в пубертатный период, мысль о том, что интимная жизнь в этот период является естест­венным, само собой разумеющимся требованием, не кажется столь ужасающей, как в 1929 г., когда я впервые высказал ее. Забота о любовной жизни детей постепенно охватывает все более широкие круги. Своим успехом во многих странах сексуальная экономика обязана многочисленным хорошим воспитателям и заботливым родителям, которые считают сексуальные потребности ребенка и подростка чем-то совер­шенно естественным и обоснованным. Правда, все еще существуют достойное средневековья позорное законода­тельство, регламентирующее половые отношения, и ужасные заведения типа исправительных домов, приносящие безмер­ные несчастья. Но рациональной идее любовной жизни ребенка и подростка проложена дорога, и это бесповоротно.

Идеям нового периода просвещения придется утверж­даться в борьбе против все еще сильных пережитков средне­векового иррационализма. Хотя еще и можно встретить носителей взглядов о "наследственной дегенерации" и "кри­минальном вырождении", понимание социальной обуслов­ленности преступлений и эмоциональных заболеваний по­всеместно овладевает умами. Слишком еще много врачей, рекомендующих для предотвращения онанизма связывать руки детям, но в ежедневных газетах, у которых немало читателей, уже можно найти высказывания противополож­ного свойства. Немало здоровых подростков все еще попа­дают в исправительные дома из-за того, что они выполняли естественные любовные функции, но немало уже и судей, понимающих, что такая юрисдикция и такие заведения яв­ляются социальным преступлением. Среди духовенства все еще более чем достаточно лицемерных моралистов и донос­чиков, проклинающих естественную сексуальность как тво­рение дьявола, но растет и число кандидатов на должности священников, которые ведут практическую социальную ра­боту и отвергают морализаторство. Есть еще епископы, вы­ступающие за регулирование рождаемости, — пусть они и ограничивают свою позицию только законным браком. Не­мало молодых людей все еще терпят неудачу в изнурительной борьбе за любовное счастье, но бывает, что и в радиопереда­чах ставят на место отца, проклявшего дочь, которая родила без штампа в паспорте. По-прежнему действуют законы о нерасторжимости брака, позволяющие превратить развод в аферу с вымогательством, но быстро растет, охватывая об­щество, отвращение к таким законам и к таким бракоразвод­ным процессам.

Мы переживаем подлинную, вызывающую глубокие из­менения революцию в культурных характеристиках бытия. Это борьба, в которой нет парадов, мундиров и медалей, барабанного боя и пушечного салюта. Борьба эта стоит, однако, не меньших жертв, чем битвы гражданских войн 1848 или 1917 годов. Чувства человека-зверя, способности восп­ринимать свои естественные функции просыпаются от ты­сячелетнего сна. Переворот в нашей жизни затрагивает кор­ни нашего эмоционального, социального и экономического существования.

Речь идет, прежде всего, о происходящих в хаотической форме гигантских изменениях в семейной жизни, этой ахил­лесовой пяты общества. Изменения эти хаотичны потому, что наша структура семьи, унаследованная от патриархата, оказалась глубоко подорванной и готова уступить место лучшей, естественной форме семьи. (Настоящая работа на­правлена не против естественных семейных отношений, а против авторитарной формы организации семьи, закрепля­емой жесткими законами, структурой характеров людей и иррациональным общественным мнением.) Говоря о рево­люционных изменениях в культурных характеристиках бы­тия, я и имею в виду, прежде всего, смену патриархально-авторитарной формы семьи естественной ее формой. Но именно этой естественной форме отношений между супру­гами, а также между родителями и детьми приходится пре­одолевать очень опасные препятствия. Именно процессы, происходившие в Советском Союзе в ходе социальной рево­люции после 1.917 г., о чем идет речь во второй части книги, свидетельствуют об опасном в эмоциональном и социальном отношении характере этих изменений. Эти процессы, спрес­сованные в двадцатые годы в Советской России на кратком временном промежутке и призванные путем принуждения обеспечить решение проблем, происходят теперь по всему миру — гораздо медленнее, но и с гораздо большей глуби­ной.

Как в этой, так и в других работах по сексуальной эко­номике слово "революционный" означает не использование взрывчатки, а обращение к правде, не деятельность тайных кружков и нелегальное распространение листовок, а откры­тый и публичный призыв к человеческой совести — без отговорок и уверток. Речь идет не о политическом гангсте­ризме, расстрелах, заключении и разрыве пактов, а об осу­ществлении рационального переворота, о том, чтобы дойти до корня вещей. Сексуальная экономика революционна так же, как революционны изменения, приведшие в медицине к открытиям микробов и несознательной душевной жизни, в технике —законов механики и электричества, а в экономике — сути производительной силы товара. Сексуальная эконо­мика оказала действие, подобное действию переворота, так как она раскрыла законы формирования структуры челове­ческих характеров и основывает стремления людей к свободе не на призывах, а на понимании законов функционирования биологической энергии. Мы революционны, обращаясь с жизненным процессом не мистически, механистически и политикански, а естественнонаучно. Открытие космической энергии оргона, функционирующей в. живых существах как биологическая энергия, дает нашим социальным стремлени­ям солидный естественнонаучный фундамент.

Развитие событий в наше время настоятельно побуждает к созданию планетарного сообщества граждан Земли и к ин­тернационализму без всяких "но" и "если". Деятельность политиканствующих правительств, стоящих над народами, должна смениться естественнонаучным регулированием со­циальных процессов. Все дело в человеческом обществе, а не в государстве, в правде, а не в тактике. Естественные науки стоят сегодня перед своей величайшей задачей — взять наконец на себя ответственность за дальнейшую судьбу этого измученного рода человеческого. Политика оконча­тельно выродилась в политиканство. Ученые-естествоиспы­татели будут призваны, хотят они того или нет, регулировать жизненные процессы, а политики будут волей-неволей учиться полезному труду. Задача предлагаемой работы — помочь возникновению нового, рационального и научно обоснованного устройства жизни, за которое повсюду идет жестокая борьба, сделать его рождение и становление менее болезненным, требующим минимальных жертв. Тот, кто порядочен и наделен социальной ответственностью за живу­щее, не может не понять ее и не злоупотребит выводами из прочитанного.

Ноябрь 1944 г. Вильгельм Райх

Предисловие ко II изданию (1936 г.)

В октябре 1935 года 300 наиболее знаменитых психиатров призвали мир задуматься. Италия только-только начала вой­ну против Абиссинии. Сразу асе были убиты тысяч! людей, в том числе женщин, стариков и детей. Мир получил пред­ставление о масштабах массовых убийств в случае возникно­вения новой мировой войны.

Хотя и ожидалось, но оказалось все же непонятным, что такая нация, как итальянская, испытывая массовый голод, столь воодушевится призывом к войне или, тем более, не бунтуя, последует ему. Создается впечатление, что судьбы мира решают не только правители, диагностика психических расстройств которых не представляла бы трудности для пси­хиатров, но и что слишком многие люди, населяющие раз­ные части света, — на деле душевнобольные, ибо их реакции ненормальны, ибо они противоречат их собственным жела­ниям и реальным возможностям. Вот признаки реакций, свидетельствующих о психической аномалии: голодать среди изобилия; мерзнуть и мокнуть, несмотря на запасы угля, строительные машины, миллионы квадратных километров свободных площадей для застройки и т.д.; верить, что боже­ственная сила в образе старца с белой бородой руководит всем и мир всецело зависит от нее; воодушевляться убийст­вом людей, никому не причинивших зла, и считать необхо­димым захват страны, о которой ничего толком и не слыша­ли; ходить в тряпье и чувствовать себя представителями "великой нации"; желать бесклассового общества и ради этого создавать "народное сообщество", включающее и охот­ников за наживой; забывать, что обещал вождь государства, пока он не стал вождем нации, вообще, вручать отдельным людям, пусть даже и государственным мужам, значительную власть над собственной жизнью и судьбой; быть не в состо­янии и представить себе, что так называемые крупные руко­водители государства и хозяйства спят, едят, страдают от сексуальных расстройств, удовлетворяют естественные по­требности, точно так же находятся во власти подсознатель­ных, неконтролируемых эмоций, как и простые смертные;

считать само собой разумеющимся избиение детей в интере­сах "сохранения культуры"; лишать молодых людей в рас­цвете лет счастья любви. Этот перечень можно было бы продолжать как угодно долго.

Призыв 300 наиболее известных психиатров был поступ­ком, актом официальной политизации науки, столь далекой от мира и якобы аполитичной. Он не касался корней пра­вильно названных явлений. Он не исходил из вопроса о сущности всеобщих душевных заболеваний современных людей. Психиатры не задавались вопросом о причинах без­граничной готовности масс к жертвам в интересах немногих политиканов. Их призыв не констатировал противоречие между подлинным удовлетворением потребностей и иллю­зией этого удовлетворения в националистическом угаре, весьма родственном экстазу, охватывающему религиозных фанатиков. Голод и нищета, испытываемые массами при росте производительности труда, привели не к созданию рационального планового хозяйства, а к примирению самих трудящихся масс с голодом и духовным обнищанием. Дви­жение за свободу оказалось отодвинутым на задний план. Проблема заключается в психологии государственных деяте­лей, а не масс.

Нынешние государственные мужи — это друзья, родные, двоюродные братья и другие родственники крупных капита­листов или диктаторов. Проблема заключается в том, что масса мыслящих, отчасти культурных и образованных людей не видит этого и не реагирует соответствующим образом. Проблема не решается с помощью индивидуальных "психо­диагностических исследований". Если свести сущность пси­хических расстройств, таких как помутнения рассудка, крайний пессимизм, чувство покорности, причинение себе физического ущерба, безусловная уверенность в своем праве на руководство и т.д., к простейшей формуле, то эти рас­стройства окажутся выражением нарушенной гармонии вегетативной, в особенности половой, жизни на общей основе общественной механизации жизни.

Гротескные видения, посещающие душевнобольных, яв­ляются лишь грубо искаженными и увеличенными стереоти­пами мистически-религиозного поведения народных масс, которые, например, предотвращают войну с помощью мо­литв. Пациентов психиатрических больниц — а это пример­но каждые четверо из тысячи, — так же мало спрашивают о характере их половой жизни, как и политиков. Глава под названием "Сексуальность" в официальной науке все еще не написана. Тем не менее сегодня не приходится больше сомневаться в обусловленности аномальных душевных ре­акций болезненным направлением неудовлетворенной сек­суальной энергии (так называемое возбуждение блуждающе­го нерва). Поэтому, ставя вопрос о социальном устройстве половой жизни людей, мы доходим до корней массовых ду­шевных заболеваний.

Сексуальная энергия является биологической созида­тельной энергией психологического аппарата, формирующе­го эмоциональную и мыслительную структуру человека. Сек­суальность (физиологически — это функция блуждающего нерва) является просто созидательной жизненной энергией. Ее подавление означает с точки зрения не только врача, но и общества нарушение жизненных функций, имеющих принципиально важное значение. Важнейшими в обще­ственном смысле формами проявления этого нарушения являются бесцельные (иррациональные) действия людей, их сумасбродства, мистицизм, готовность воевать и т.д. Поэто­му сексуальная политика должна задаваться вопросом: на каком основании создаются препятствия развитию любовной жизни человека?

Попробуем сформулировать тот способ, которым сексу­альная экономика осмысливает отношения между духовной жизнью человека и экономической структурой общества. Потребности человека формируются, изменяются, а также подавляются обществом. Так возникает психическая струк­тура влечений людей. Она развивается у каждого члена общества в ходе постоянной борьбы между потребностью и обществом. Не существует врожденной структуры влечений, эта структура формируется на протяжении первых лет жизни. Врожденный характер имеет только энергия, которой человек обладает в большей или меньшей мере. Под воздействием сексуального угнетения возникает психологическая структу­ра подданного, в одно и то же время повинующегося и бунтующего. Мы хотим "свободного" человека и поэтому хотим не только знать, как сложилась структура психологии современного человека, но и понимать, какова должна быть структура характера свободных людей, к помощи каких сил надо прибегать для формирования такой структуры.

Сексуальная политика представляет собой ядро практи­чески-политической психологии, ведь ядро духовных функ­ций — функция половая. Это доказано характером художе­ственной литературы и кинопродукции. 90 % всех романов, всех произведений лирической поэзии, 99 % всех фильмов и спектаклей — произведения, связанные с удовлетворением сексуальных потребностей.

Биологические потребности в питании и сексуальном наслаждении обосновывают необходимость общественного объединения людей как такового. Возникающие таким об­разом "производственные отношения" изменяют основные потребности, но не убивают их и создают на их основе новые притязания. Изменившиеся и вновь возникшие человече­ские притязания в свою очередь определяют дальнейшее развитие производства, средств производства (инструментов и машин), а с ними — общественных и экономических отношений между людьми. На основе этих производствен­ных отношений между людьми развиваются определенные взгляды на жизнь, мораль, философию и т.д. Они соответст­вуют, в целом, среднему уровню развития техники, т.е. способностей к пониманию бытия и решению его проблем. Возникшая таким образом общественная "идеология" в свою очередь формирует структуру человеческой личности, становясь тем самым материальной силой и консервируясь в структуре личности в виде "традиции". Дальнейшее зави­сит от того, участвует ли в производстве общественной идеологии все общество или только меньшинство его членов. Если это меньшинство обладает политической властью, то в его распоряжении находятся характер и содержание процес­са выработки идеологии и формирование соответствующих структур. Поэтому в авторитарном обществе мышление лю­дей соответствует интересам тех, в чьих руках экономическая и политическая власть. В противоположность этому в обществе, основанном на принципах рабочей демократии, где нет властных интересов меньшинства, вырабатываемая обще­ственная идеология должна была бы соответствовать жиз­ненным интересам всех членов общества.

До сих пор общественная идеология рассматривалась лишь как сумма идей, формирующихся "в головах людей" посредством экономического процесса. После того, как в Германии в условиях глубочайшего кризиса победила реак­ция, и с учетом опыта иррационального поведения масс идеологию нельзя более рассматривать как простое отраже­ние экономических отношений. Как только идеология охва­тывает и формирует структуру человеческой личности, она становится материальной, социальной силой. Нет ни одного социально-экономического процесса, имеющего историче­ское значение, который не коренился бы в духовной струк­туре масс и не проявлялся бы в форме поведения этих масс. Не существует "развития производительных сил как таково­го" — есть только развитие человеческой структуры или торможение этого процесса, мышления и чувств человека на основе экономических и социальных процессов. Экономи­ческий процесс, т.е. развитие машин, функционально иден­тичен с процессом развития психической структуры челове­ка. Этот последний процесс порождает, стимулирует или тормозит экономическое развитие, испытывая, в свою оче­редь, его влияние. Экономика немыслима без действующей структуры человеческих влечений, точно так же, как и нао­борот — человеческие чувства, мысли и действия невозмож­ны без экономических основ и последствий. Однозначность каждой из обеих систем взглядов обосновывается в психоло­гизме ("Одни лишь душевные силы человека творят исто­рию") и экономизме ("Историю творит одна лишь техника"). Следовало бы меньше говорить о диалектике, а постигать живые взаимоотношения между группами людей, природой и машинами. Как функция, они образуют единство, одно­временно обусловливая друг друга.

На практике никогда не удастся овладеть современным культурным процессом, не поняв, что ядром психической структуры является структура сексуальная, а культурный процесс в значительной степени есть процесс удовлетворе­ния половых потребностей, происходящий на основе сохра­нения жизни.

Проблемы малозначащей, убогой и якобы "аполитич­ной" половой жизни людей следует, в принципе, рассматри­вать и решать в связи с вопросами функционирования авто­ритарного общества. Именно в этой малозаметной жизни, а не за дипломатическими завтраками совершается на деле то, что называется большой политикой. Поэтому нельзя более откладывать политизацию так называемой частной жизни людей. Если бы 1800 млн жителей Земли понимали смысл деятельности дипломатов, то все было бы в порядке. Разви­тие общества и удовлетворение человеческих потребностей не направлялись бы более в соответствии с интересами фабрикантов оружия и повесткой дня разных открытых и тайных совещаний. Но эти 1800 млн людей не смогут сами стать хозяевами своей судьбы до тех пор, пока они не осознают значение собственной скромной личной жизни. Внутренние силы, мешающие им сделать это, — сексуаль­ная мораль и религиозный мистицизм.

Экономический строй последних двухсот лет сильно из­менил структуру человеческой личности, и все же это изме­нение малозначительно для всего человечества по сравнению с негативными последствиями, которые принесло в наш мир подавление естественной жизни, прежде всего сексуальной, начавшееся много тысяч лет назад. Подавление влечений на протяжении тысячелетий создало в массовой психологии почву, состоящую из страха перед властью, послушания, невероятной скромности, с одной стороны, и садистской жестокости — с другой. На этой почве только и может сохраниться частное капиталистическое хозяйство, проявив все свои разрушительные свойства. Но при этом мы не забываем, что именно социальные и экономические процес­сы далекого прошлого послужили причиной изменений структуры человеческой личности. Следовательно, сегодня речь идет не о существующей двести лет проблеме промыш­ленности, а о насчитывающей уже около шести тысяч лет психической структуре человека, которая до сих пор оказывалась неспособной поставить машины на службу че­ловеку.

При всей грандиозности и революционности открытия закона капиталистической экономики его одного недоста­точно для решения проблемы зависимости и самоподчинения человека. Хотя группы людей, те или иные отряды угнетенных классов повсюду борются "за хлеб и свободу", подавляющая масса стоит в стороне и молится или борется за свободу на стороне своих угнетателей. Массы ежечасно, ежедневно переживают неслыханную нужду. То обстоятель­ство, что они получают лишь хлеб, а не все блага жизни, только усиливает непритязательность масс. Им до сих пор конкретно не объяснили, что же такое на самом деле свобода, чем она может быть или будет. Им не дали ощутимого доказательства возможности всеобщего счастья в жизни. Чтобы завоевать массы на свою сторону, им демонстрирова­ли лишь болезненные, проникнутые чувством вины и убогие развлечения в мелкобуржуазных кабачках и на ярмарочных площадях.

Ядром же счастья в жизни является счастье, вызванное сексуальным удовлетворением. Никто, обладающий полити­ческим весом, не осмелился поставить данное утверждение под сомнение. Сексуальность — частное дело, не имеющее ничего общего с политикой. Таково было и таковым остается общее мнение. Реакционеры думают иначе!

Переводчик книга "Половая зрелость, половое воздержа­ние, брачная мораль" ("La crise sexuelle", Paris, 1934) на французский язык противопоставляет марксизму фрейдо-марксизм и полагает, что именно психоаналитический образ мышления отменяет марксистскую постановку вопроса. "По его (Райха) мнению, сексуальный кризис не является прежде всего результатом противоречия между моралью и капитали­стическими отношениями эпохи упадка капитализма, с од­ной стороны, и новыми социальными отношениями, новой пролетарской моралью — с другой. Он является результатом противоречия между естественными, вечными сексуальны­ми потребностями и капиталистическим общественным строем".

Такого рода возражения всегда поучительны и продук­тивны. Размышления над ними обычно ведут к уточнению и расширению первоначальной формулировки.

Критик противопоставляет здесь классовое противоречие противоречию между потребностью и обществом. Тем не менее оба эти противоречия должны быть объяснены одной причиной, и их нельзя только противопоставлять друг другу. Верно, что при рассмотрении проблемы с классовых пози­ций сексуальный кризис является выражением противоречия между упадком капитализма и революционным подъ­емом. В то же время правильно, что он — выражение противоречия между сексуальной потребностью и механи­стическим обществом. Как это совмещается? Да очень про­сто. Сам критик не нашел решения только потому, что строгое различие между субъективной и объективной сторо­нами общественного процесса непривычно, хотя и разуме­ется само собой. Сексуальный кризис объективно представ­ляет собой форму проявления классового противоречия. Но как же представляется это противоречие при субъективном восприятии? Что значит "новая пролетарская мораль"?

Капиталистическая классовая мораль выступает против сексуальности, порождая тем самым противоречия и бедст­вия. Революционное движение снимает эти противоречия, выступая поначалу с идеологических позиций за удовлетво­рение половых потребностей, а затем закрепляя эту свою позицию с помощью законодательства и переустройства сек­суальной жизни. Следовательно, капитализм совпадает с общественным сексуальным угнетением, с одной стороны, в то время как "революционная мораль" — с удовлетворением половых потребностей, с другой.

Сказав "новая революционная мораль", мы не говорим ничего. Эта новая мораль получает конкретное содержание только благодаря упорядоченному удовлетворению потреб­ностей, причем не в одной лишь половой сфере. Если революционная идеология не осознает, что именно это упо­рядоченное удовлетворение потребностей и является, наряду с прочим, ее конкретным содержанием, то, хотя эта идеоло­гия и провозглашает новую мораль, она остается на деле в плену старых фактов.

Существование этого противоречия со всей очевидно­стью доказывается на примере советской идеологии и дей­ствительности. Новая мораль существует как раз для того, чтобы сделать излишним моральное регулирование и уста­новить саморегулирование общественной жизни. Эта ее на­правленность ясно видна и воплощается в практику, если, например, речь идет о воровстве. У того, кто не голодает, нет потребности красть, и такой человек не нуждается, следова­тельно, в морали, препятствующей этим действиям. Такой же основной закон действует и в сфере сексуальности: тот, кто удовлетворен, не совершит изнасилования и не нуждается в морали, не допускающей этого преступления. Место нормативного регулирования половой жизни занимает "сек­суально-экономическое регулирование". Ввиду отсутствия ясности относительно законов сексуальности коммунизм пытается сохранить форму буржуазной морали, изменив содержание Например, в Советском Союзе возникает "но­вая мораль", приходящая на смену старой. Это фактически неверно. Как государство не только изменяет свою форму, но и полностью "отмирает" (Ленин), так и мораль не только должна изменяться. Отмирает и она.

Второе заблуждение критика заключается з представле­нии о том, что мы предполагаем существование абсолютной сексуальности, оказывающейся в конфликте с современным обществом, например коренной ошибкой психоанализа яв­ляется восприятие влечений как абсолютной биологической данности. Но ее причина не в специфически диалектической сущности психоанализа, а в механистическом мышлении аналитиков, дополняемом, с другой стороны, как всегда, метафизическими тезисами. Влечения возникают, изменя­ются и проходят. Сроки биологических изменений так долги, а сроки протекания социальных процессов столь коротки по сравнению с биологическими, что первые впечатляют нас именно как абсолютная данность, а вторые — как нечто текущее, относительное. Для исследования конкретных про­цессов, ограниченных во времени, достаточно констатации конфликта между имеющимся биологическим влечением и тем, как оно воспринимается в рамках определенного обще­ственного строя. Этого совершенно недостаточно, когда речь идет о законах развития сексуальных процессов с учетом многовековых эпох, на протяжении которых развиваются названные процессы. В данном случае следует ясно отдавать себе отчет в относительности и изменчивости, которыми характеризуется предрасположенность к тому или иному влечению. Если мы должны, например, воспринимать про­цесс жизни индивидов как первую предпосылку каждого общественного события, то достаточно предположить нали­чие жизни со всеми потребностями, свойственными живу­щим. Но сама эта жизнь не абсолютна. Она возникает и проходит в форме смены поколений, оставаясь в то же время неизменной в форме зародышей, сохраняющихся из поколе­ния в поколение.

Жизнь как целое — если учитывать космические эпо­хи — является чем-то возникшим из неорганической при­роды и обреченным на гибель также, как целое. Эта гибель должна наступить однажды, если верно учение об изменяе­мости небесных тел, и жизнь вернется в неорганическую форму. Таково необходимое допущение диалектического мышления. Может быть, никакая другая точка зрения не является столь пригодной для того, чтобы выразить в полной мере понимание незначительности иллюзий людей об их "духовной", "трансцендентальной" задаче и важности связи их вегетативной жизни с жизнью природы. Эту мысль можно было бы изложить и по-другому, сказав, что и социальные конфликты представляются ничтожными по сравнению с космическими процессами. Ведь человек и общество явля­ются лишь небольшой частью этих процессов.

Кто-то мог бы сказать: "Как же смешно, когда люди истребляют друг друга ради устранения безработицы или приводят к власти Гитлера и потом устраивают торжествен­ные националистические процессии, в то время как в кос­мосе совершают свой кругооборот звезды и было бы лучше посвятить себя только наслаждению от общения с приро­дой". Такая интерпретация была бы ошибочной, ведь имен­но естественнонаучная точка зрения высказывается против реакции и в пользу мировоззрения, основанного на принци­пах рабочей демократии. Реакция пытается втиснуть беско­нечный космос и отражающее его чувство природы, свойст­венное людям, в рамки бесконечно малой идеи сексуального аскетизма и жертвенности ради целей отечества, то есть сделать то, что ей никогда не удастся. Напротив, рабочая демократия как мировоззрение пытается включить беско­нечно малую индивидуальную и общественную жизнь в очень широкие рамки естественных событий, сняв противо­речие, вызванное в обществе "ошибочным развитием" при­роды, — шесть тысяч лет эксплуатации, мистицизма и сексуального угнетения, — даже если это противоречие и было "необходимым". Короче говоря, мировоззрение рабо­чей демократии означает выступление в поддержку сексуаль­ности и против противоестественной сексуальной этики, за международное плановое хозяйство, против эксплуатации и национальных границ.

В национал-социалистской идеологии имеется рациональное зерно, обеспечившее значительный подъем реакци­онного движения. Имеется в виду тезис о "связи крови и почвы". Напротив, вся практика национал-социализма жес­тко ориентирована как раз на общественные силы, противо­речащие главному положению революционного движения — связи общества, природы и техники. Речь идет об ориента­ции на классовое деление, неустранимое с помощью иллю­зии об единстве народа, и о частной собственности на средства производства, которая не отменяется с помощью "идеи общности". Национал-социалистская идеология в ми­стической форме выражает свое рациональное зерно, а имен­но: идею бесклассового общества и жизни, приближенной к природе. Эта идеология, не осознавая в полной мере свое идейное содержание, обладает, напротив, полной ясностью относительно экономических и общественных предпосылок осуществления рационального мировоззрения, осуществле­ния жизненного счастья на Земле.

С точки зрения сексуально-экономического опыта, на­копленного во врачебной практике, обобщенная в данной работе критика господствующих ныне сексуальных отноше­ний и взглядов на проблемы пола на протяжении ряда лет пробила себе дорогу. Первая часть книги "Фиаско сексуаль­ной морали" появилась примерно шесть лет назад под на­званием "Половая зрелость, половое воздержание, брачная мораль" (по-французски "La crise sexuelle" — "Сексуальный кризис"). В нынешнем издании она кое в чем расширена, но в основном же осталась неизменной. Вторая часть — "Борь­ба за "новую жизнь" в Советской России" была переработана на основе материала, собранного в течение десяти лет. Из­ложение процесса торможения сексуальной революции в Советском Союзе покажет, почему я в своих первых работах по сексуальной политике вновь и вновь ссылался на Совет­ский Союз. Кое-какие положения, правильные еще недавно, утратили силу применительно к последним трем-четырем годам. В связи с общим попятньм движением в Советском Союзе по направлению к авторитарным принципам обще­ственного устройства продолжается и ликвидация достиже­ний сексуальной революции.

Предлагаемая работа весьма далека от полного охвата и, тем более, решения всех соответствующих вопросов. Пред­метом рассмотрения должна была бы стать критика современных учений о душевных заболеваниях в той же мере, в какой и обстоятельное рассмотрение роли религии. Но это было невозможно в силу неисчерпаемости проблематики, и из-за этой обширности книга превратилась бы в "кирпич", непригодный для чтения. Предлагаемая работа — это не словарь по сексуальной науке, не история сексуального кризиса современности. Она сознательно ограничивается рассмотрением на отдельных типичных примерах общих основных черт противоречий, присущих современной поло­вой жизни. Изложенные мною сексуально-экономические взгляды не являются результатом работы за письменным столом. Ни одно предложение в моей книге нельзя было бы написать без тесного контакта с молодежью на протяжении десятилетий, без постоянной проверки опыта в процессе общения с больными.

Я хотел бы с самого начала противопоставить сказанное критике определенного рода. При всей плодотворности и необходимости борьбы мнений такая борьба превращается всего-навсего в пустую трату времени и энергии, если сами критики не действуют на тех участках общественной жизни, где только и можно найти живой источник непосредствен­ного опыта сексуальной науки, если они не проникают в жизнь некультурных или подвергнутых воздействию псевдо­культуры, страдающих и отчасти борющихся масс — тех, кого ниспосланные Богом вожди наций называют "недоче­ловеками". Основываясь на своем практическом опыте, при­обретенном в Германии и Австрии, и на результатах клини­ческой практики, я позволил себе отважиться высказать суждение о холе сексуальной революции в Советском Союзе, не имея возможности длительное время лично наблюдать за развитием сексуальной политики в этой стране. Вполне возможно, что характеристика советской сексуальной по­литики в том или ином отношении утрирована. Дело было, однако, не в высказывании неких абсолютных истин, а в изложении основных тенденций развития и противоречий. Я, разумеется, в следующих изданиях учту любую деловую критику фактической стороны моей работы.

Наконец, я хотел бы сказать озабоченным друзьям, об­ращающимся ко мне с настоятельной просьбой оставить "опасную политику" и посвятить себя только работе в обла­сти естественных наук: сексуальная экономика, коль скоро она заслуживает этого названия, не является ни левой, ни правой. Она направлена вперед, то есть на рациональный переворот, хочет она того или нет. Кто стал бы в пылающем доме со спокойной душой писать труды о цветоощущении сверчков?

Вильгельм Райх

Ноябрь 1935 г

Часть I. ФИАСКО СЕКСУАЛЬНОЙ МОРАЛИ

ГЛАВА I. Клинические основы сексуально-экономической критики

1. От морального принципа к сексуально-экономическому

Сексуально-экономические воззрения, излагаемые в данной работе, основываются на опыте клинических наблю­дений над больными, испытавшими в ходе успешного лече­ния с помощью анализа характера изменение своей психи­ческой структуры. Есть все основания поставить вопрос о применимости знаний, полученных в результате превраще­ния структуры характера невротика в структуру характера здорового человека, к анализу проблем структур поведения масс и их перевоспитания. Вместо теоретических рассужде­ний рекомендуется предоставить слово самим фактам. Сле­дует признать, что нельзя понять встречающиеся в массовом масштабе иррационально-бессознательные и бесцельные проявления жизни на инстинктивном уровне, не используя опыт, полученный в ходе наблюдений над отдельным чело­веком, страдающим неврозом.

При обнаружении болезненного психического состояния среднего представителя масс нам бросается в глаза сходство его поведения с поведением наших больных. Ему свойствен­ны, например, страх перед сексуальными контактами, деви­ация инстинктивного характера удовлетворения сексуальных влечений, подчас принимающая формы крайней жестоко­сти, неспособность представить себе, что удовлетворение инстинктивных влечений совместимо с интенсивным тру­дом. Такое поведение характеризуется как бы естественной верой в то, что сексуальность детей и юношества — болез­ненное извращение, невозможностью представить себе су­ществование какой-либо иной формы сексуальных отноше­ний, кроме пожизненной моногамии и связанной с этим тоской по некоему идеалу всеведущего отца и т.д. Массовые индивиды переживают, в принципе, те же конфликты, хотя и отличающиеся друг от друга в деталях: ведь формирование отдельных личностей происходит по-разному. Если есть же­лание перенести на массу опыт, накопленный в ходе наблю­дений над индивидами, то следует пользоваться только ре­зультатами, относящимися к типичным конфликтам, касаю­щимся всех. Исходя из этого, представляется вполне корректным распространение выводов, полученных при из­менении структуры личности отдельных больных, на изме­нение психологической структуры массы.

Люди, страдающие психическими заболеваниями, при­ходят к нам с типичными признаками душевного расстрой­ства. Работоспособность во всех этих случаях снижена в большей или меньшей степени, и реальные результаты дея­тельности не соответствуют ни требованиям, предъявляемым человеком к самому себе или обществом к нему, ни способ­ностям, которые он в себе ощущает. Способность к сексу­альному удовлетворению во всех без исключения случаях сильно снижена или даже совсем отсутствует. Место естест­венного генитального способа удовлетворения всегда у них занимают негенитальные (прегенитальные) способы, сади­стские представления о половом акте, фантазии об изнаси­ловании и т.д. Причем несомненно выяснялось, что измене­ние характера и сексуального поведения больного приобре­тало четкие контуры и формы, как правило, на 4 — 5-м году жизни. Раньше или позже нарушение душевной деятельно­сти в социальной и сексуальной сферах становится очевид­ным для всех. Каждый больной несет в себе противоречие между инстинктом и моралью, неразрешимое в условиях невротического вытеснения сексуальных переживаний. Мо­ральные требования, которые он предъявляет к себе из-за постоянного давления со стороны общества, и следующие за ними ограничения усиливают застойные явления в сексуаль­ной и в целом вегетативной сферах. Чем сильнее была нарушена его генитальная потенция, тем более возрастает диспропорция между необходимостью удовлетворения и спо­собностью к нему. Это, в свою очередь, обостряет моральное давление, необходимое для того, чтобы справиться с инстин­ктами. Так как конфликт в целом остается бессознательным, непостижимым для больного, он сам ни в коем случае не может разрешить его.

В конфликте между инстинктом и моралью, между "Я" и внешним миром организм вынужден изолироваться от внешнего мира, отгородиться от него броней, "охладеть". Это "бронирование" организма обусловливает более или менее значительное ограничение всей жизнеспособности и жизнедеятельности. Нелишне будет заметить, что большин­ство людей страдают в этом жестком "панцире". Между ними и жизнью — стена. "Панцирь", о котором мы говорим, — самая важная причина обособления столь многих людей в условиях коллективной жизни.

Цель лечения, основанного на анализе характера, заклю­чается в освобождении вегетативных энергий от их связи с психологическим "панцирем". Благодаря этому сначала уси­ливаются асоциальные потребности, несущие в себе жесто­кость и извращение, а с ними — возрастающий социальный страх и моральные препятствия. Если, однако, в то же время ослабевают детские привязанности к родительскому дому, к переживаниям, испытанным в раннем детстве, к восприня­тым тогда антисексуальным заповедям, то к генитальной системе притекает все больше вегетативной энергии, иными словами, естественные половые потребности просыпаются к новой жизни, а может быть, и возникают впервые. Последо­вательное же устранение генитальных препятствий и страхов дает больному способность к совершенному — вплоть до оргазма — удовлетворению, к обретению подходящего пар­тнера. В этом случае наблюдаются, как правило, значитель­ные и во многих случаях ошеломляющие изменения общего поведения больного. Важнейшими среди этих изменений являются следующие:

— если прежде все поведение и мышление больного находилось под более или менее острым и тормозящим влиянием бессознательных, иррациональных мотивов, то теперь все более расширяется его возможность реагировать не в соответствии с несознательными, иррациональными мотивами, а согласно причинам, порождаемым действительностью. Например, в ходе этого процесса утрачиваются сами, без "воспитания" больного, склонность к мистицизму, ре­лигиозность, несамостоятельность, суеверия и т.д.

— если прежде больной был жестко изолирован, не имея контакта с самим собой и своим окружением или обладая только запасными функциями неестественного характера, то теперь он все более приобретает способность к непосредст­венному контакту как со своими инстинктами и потребно­стями, так и с миром. Следствием этого процесса является ясно видимое формирование непосредственного, естествен­ного поведения вместо прежнего неестественного.

У большинства больных мы наблюдаем, так сказать, двойную жизнь. Общаясь с внешним миром, они кажутся странными, но через болезненную форму можно с несом­ненностью почувствовать здоровую суть. Так называемая индивидуальная дифференциация людей является сегодня в значительной степени выражением гипертрофированных невротичсских форм поведения. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что по мере выздоровления эта индиви­дуальная дифереренциация в значительной степени устраня­ется, уступая место упрощению поведения в целом. Следст­вием же упрощения является растущее сходство характеров выздоравливающих, хотя эти люди и не теряют своего инди­видуального своеобразия. Например, каждый больной весь­ма по-разному преодолевает нарушения в работе, которые он испытывает. Избавляясь от этих нарушений, он обретает доверие к функциям своего "Я", затем исчезают все черты характера, компенсирующие чувство собственной неполно­ценности. У всех людей, однако, схожим является чувство самосознания, основанное на достижениях в труде, который осуществляется подобно движению свободного потока.

Все сказанное имеет силу и применительно к половой жизни. Тот, кто вытеснил из своего существа собственную сексуальность, развивает в себе различные формы моральной и эстетической самозащиты. Если же больные вновь обрета­ют контакты со своими сексуальными потребностями, то невротические дифференциации исчезают. Отношение к ес­тественной половой жизни становится более или менее оди­наковым. Это относится, прежде всего, к признанию поло­вого желания и утрате чувства сексуальной вины.

Неразрешимый прежде конфликт между инстинктивным стремлением и препятствием, обусловленным моралью, вел к необходимости для больного регулировать все свои дейст­вия в соответствии с мерками и нормами, как бы витающими над ним или по ту сторону его личности. Все, что он думал и делал, измерялось моральной меркой, которую он сам создавал для себя, одновременно протестуя против этого. Если в процессе изменения структуры характера больной признает не только необходимость, но и непременность генитального удовлетворения инстинктов, то будет сброшена смирительная рубашка, а вместе с этим произойдет и осво­бождение от накопленных застойных инстинктивных по­требностей. Если прежде завышенный уровень моральных требований усиливал инстинкт или делал его асоциальным, а усиление инстинкта требовало введения еще более жестких моральных препятствий, то приведение способности к удов­летворению в соответствие с силой инстинкта содействует ликвидации морального регулирования в характере больно­го. Благодаря этому ликвидируется и необходимый прежде механизм сдерживания.

Речь идет о том, что инстинкт, ставший асоциальным, лишается важнейшего заряда энергии. Теперь объем того, что нуждается в сдерживании, не так уж велик. А здоровый человек не нуждается более в морали, так как у него нет импульсов, для сдерживания которых были бы необходимы моральные препятствия. Сдерживание еще, возможно, ос­тавшихся импульсов асоциального поведения будет делом нетрудным при условии удовлетворения основных половых потребностей. Об этом явствует поведение человека, обрет­шего оргастическую потенцию. Половое сношение за деньга становится невозможным. Имеющиеся фантазии на эротические темы, включающие представления об убийстве, теря­ют свою силу и значимость. Мысль о принуждении партнера к любви или об изнасиловании становится чуждой, да и само такое намерение воспринимается как нечто немыслимое. То же происходит и с импульсами, существовавшими прежде и толкавшими, например, к совращению детей. Анальные, эксгибиционистские и другие извращения, как правило, Полностью исчезают, а с ними — и социально обусловленные чувства страха и вины. Исчезает заинтересованность в кровосмесительной привязанности к родителям, братьям и сестрам, и вследствие этого в характере больных высвобож­дается энергия, которая ранее вытеснялась из него. Короче говоря, названные здесь процессы следует рассматривать как признаки саморегулирования душевного организма.

Оказалось, что люди, обретшие способность к оргастическому удовлетворению, гораздо более способны к моно­гамным отношениям, нежели те, у которых нарушена нор­мальная способность к разрядке. Но их моногамная позиция вызвана не препятствиями, с которыми сталкиваются им­пульсы, побуждающие к полигамии, или сомнениями, обус­ловленными причинами морального порядка, а сексуально-экономическим принципом, побуждающим вновь и вновь испытывать живое, благодетельное наслаждение с одним и тем же партнером. Предпосылкой этого является полная сексуальная гармония с партнером. Различие между мужчи­ной и женщиной с этой точки зрения не поддавалось кон­статации посредством клинических исследований. Напро­тив, при отсутствии подходящего партнера — а это в совре­менных господствующих условиях половой жизни имеет тенденцию к превращению в правило — способность к моногамии превращается в свою противоположность, в без­остановочные поиски устраивающего партнера. Если такой партнер найден, то моногамная позиция восстанавливается сама собой и сохраняется до тех пор, пока сохраняются сексуальная гармония и удовлетворенность. Мысли о другом партнере и желания такого рода появляются лишь в очень слабой форме или не реализуются в силу интереса к посто­янному партнеру.

Однако старые отношения непоправимо рушатся, если они утратили свежесть, и новая связь обещает большее наслаждение. Это обстоятельство, которое не поддается из­менению, оказывается в непреодолимом противоречии со всем сексуальным устройством современного общества, где материальные связи и необходимость считаться с детьми вступают в конфликт с сексуально-экономическим принци­пом. Таким образом, в условиях общественного строя, отри­цающего половую жизнь, именно самые здоровые люди вынуждены испытывать тяжелейшие субъективные страда­ния. Иным является поведение людей, оргастические восп­риятия которых нарушены, а ведь именно они составляют большинство. Так как они испытывают меньшее наслаждение от полового акта, или им лучше удается в течение периодов различной длительности обходиться без партнера, или они становятся менее разборчивыми. Акт не особенно много значит для таких людей. Неразборчивость в сексуаль­ных контактах является, таким образом, следствием сексу­ального нарушения. Человек, испытывающий такого рода нарушения, более способен покориться условиям брака. заключаемого на всю жизнь, но его верность основывается не на сексуальной удовлетворенности, а на моральных пре­пятствиях.

Если выздоровевшему пациенту удается найти подходя­щего партнера в половой жизни, то оказывается, что не только исчезают все невротические симптомы, но более того, такой человек теперь способен с удивительной, прежде не­ведомой ему легкостью упорядочивать свою жизнь, решать конфликты так, чтобы это не порождало неврозы. В нем формируется как бы автоматическая уверенность в регули­ровании своих импульсов и социальных отношений. При этом недавний больной полностью следует принципу на­слаждения жизнью. Упрощение отношения к жизни — не­важно, идет ли речь о структуре, мышлении или об эмоциях — устраняет из его бытия многочисленные источники кон­фликтов. Одновременно он приобретает критическое отно­шение к существующему моральному порядку. Принцип морального регулирования душевной жизни противостоит, следовательно, сексуально-экономическому саморегулиро­ванию.

В современном обществе, пришедшем в упадок, если говорить о состоянии сексуальных проблем, и отказываю­щем в какой бы то ни было помощи для их решения, проведение оздоровительной работы, о которой шла речь выше, часто наталкивается на труднопреодолимые препятст­вия, прежде всего заключающиеся в том, что сексуально здоровые люди, которые могли бы быть партнерами выздо­ровевших, редки. Кроме того, дают себя знать общие рамки сексуальной морали. Можно было бы сказать, что человек, здоровый в сексуальном отношении, неизбежно превраща­ется из бессознательного лицемера в сознательного по отно­шению к социальным институтам и социальным условиям, препятствующим развитию его здоровой, естественной сексуальности. Другие развивают в себе способность так изменять свое окружение, что препятствия, возникающие вслед­ствие современного социального устройства, уменьшаются или полностью исчезают.

Мне приходится здесь ограничиваться самым кратким изложением проблемы, почему я и отсылаю всех, кого она интересует, к работам, весьма обстоятельно раскрывающим ее, — "Функция оргазма" и "Анализ характера". Клиниче­ский опыт позволяет сделать выводы принципиального ха­рактера применительно к общественной ситуации. Поначалу широкие перспективы, которые открывались благодаря этим выводам, например для предотвращения неврозов, борьбы против мистицизма и суеверий, для решения старой пробле­мы мнимого антагонизма между природой и культурой, влечением и моралью, лишь ошеломляли и сбивали с толку. Но после многолетней проверки этих выводов на этнологи­ческом и социологическом материале сформировалось твер­дое убеждение в правильности заключений, в основе которых лежит переструктурирование с морального принципа регу­лирования на сексуально-экономический Они были повсеме­стно подтверждены. Если бы теперь социальному движению удалось изменить общественные отношения таким образом, чтобы место современного отрицания сексуальности заняло бы ее всеобщее признание (со всеми экономическими пред­посылками такого признания), применение принципа пере­воспитания к массе людей могло бы стать действительно­стью.

Природа и культура, индивидуум и общество, сексуаль­ное и социальное не противоречили бы более друг другу. Сказанное не следует, конечно, понимать как возможность лечить всех членов общества, а ведь основная идея сексуаль­ной экономики зачастую неправильно понималась именно таким образом. Опыт индивидуального переструктурирования служит нам лишь для формирования общих принципов перевоспитания ребенка и подростка.

Терапевтический же опыт и теоретические результаты, ставшие возможными благодаря введению в психотерапию учения об оргазме, довольно существенно противоречили и противоречат всем воззрениям, сформировавшимся в соот­ветствующих сферах науки. Представление об абсолютном противоречии сексуальности и культуры господствует в сфе­рах морали, философии, культуры, науки, психологии и психотерапии как неприкосновенная догма. Самое значи­тельное место занимает здесь, несомненно, фрейдовский психоанализ, приверженцы которого, несмотря на первона­чально сделанные ими клинические и естественнонаучные открытия, упорно настаивают на существовании абсолютно­го антагонизма, о котором шла речь. Поэтому необходимо изложить противоречия, вызвавшие "заболевание" психо­аналитической теории культуры и метафизическое вырожде­ние научной работы, основанной на ней. Такое изложение вполне способно привести в смущение.

2. Противоречие теории культуры Фрейда

Вытеснение сексуальности и отказ от влечения

Серьезная дискуссия о социологических последствиях психоанализа требует сначала четкого ответа на вопросы:

1. Являются ли психоаналитическая социология и соот­ветствующее мировоззрение, открывающиеся нам в поздних работах Фрейда и принявшие вид "сгустков" гротескных результатов в работах его как бывших, так и все еще при­знанных учеников (например, Рохайма, Пфистера, Мюллер-Брауншвайга, Кольнаи, Лафоржа и др.) прямым логическим следствием аналитической психологии?

2. А не возникли ли эти социология и мировоззрение как следствие в результате разрыва с аналитическими прин­ципами клинической деятельности, спорного толкования или неполного понимания результатов клинических иссле­дований?

Если бы удалось доказать наличие такого скачка или разрыва в самой клинической теории и если можно было бы затем показать отношение, существующее между отклоняю­щимися воззрениями клиницистов и основными представ­лениями социологов, то был бы найден важнейший источ­ник ошибок, характерных для аналитической социологии. (Другим источником ошибок является отождествление ин­дивидуума и общества.)

В своей теории культуры Фрейд представлял точку зре­ния, согласно которой культура обязана своим возникновением подавлению влечения или отказу от него. Ученый пытается иллюстрировать эту позицию на примере открытия огня. Основная его мысль заключается в том, что культурные достижения являются результатами проявления сублимиро­ванной сексуальной энергии, из чего следует, что подавление или вытеснение сексуального влечения является необходи­мым фактором формирования любой культуры. Можно бы было на историческом материале доказать, что данный взгляд неверен, так как существуют и более высокие культу­ры без подавления сексуальности, напротив, с полной сво­бодой половой жизни[1].

Правильно в этой теории лишь то, что подавление сек­суальности создает в массовой психологии основу опреде­ленного типа культуры, а именно: патриархальной культуры во всех ее формах, но оно не является основой культуры как таковой и ее формирования в целом. Как же Фрейд пришел к взгляду, изложенному выше? Конечно, это произошло не благодаря сознательно занятой политической и мировоззрен­ческой позиции. Наоборот, ранние работы (вроде статьи "О культурной половой морали") указывают как раз на критику культуры с позиций сексуальной революции. Фрейд не по­шел дальше по этому пути, более того, он восстал против такого рода попыток. И именно предпринятые мною попыт­ки развить концепции сексуальной политики и критики культуры стали поводом к первым серьезным разногласиям во мнениях с фрейдистами.

Анализируя психические механизмы и содержание бес­сознательной душевной жизни, Фрейд считал, что бессозна­тельное наполнено асоциальными и антисоциальными инс­тинктивными побуждениями. Это открытие может подтвер­дить каждый, кто воспользуется соответствующим аналитическим методом, В характере любого мужчины цен­тральное место занимают фантазии, связанные с намерением убить отца и стать вместо него господином матери. Импуль­сы жестокости, заторможенные более или менее осознанным чувством вины, встречаются повсюду. Жестокие фантазии мужчины, представляющего себе, как он в момент полового сношения ранит женщину, пронзая ее тело, или закалывает ее, вызывают, если они заторможены страхом и чувством вины. различные виды импотенции или служат обосновани­ем убийства на почве полового извращения. если нарушены механизмы торможения. Как показывает анализ, значитель­ное число мужчин, входящих в наши культурные круги, независимо от классовой принадлежности, реализуют свои неосознанные стремления, поедая собственные или чужие экскременты. У большинства женщин констатируются на­стойчивые намерения кастрировать мужчин и присвоить половой член или в какой-либо другой форме, например путем заглатывания, "овладеть" им. Препятствовать этим импульсам означает порождать не только социальное при­способление, но и целый ряд душевных нарушений, если намерение неосознанно фиксируется (например, истериче­ская рвота, которую хирурги пытаются устранить операция­ми желудка). Открытие, сделанное психоаналитиками и за­ключающееся в том, что слишком большая нежность матери к своему ребенку или женщины к своему супругу находится в прямой зависимости от силы бессознательных фантазий на тему убийства, было для поборников "святой материнской любви" и "брачного сообщества" далеко не отрадным. По­добные факты можно было бы перечислять сколь угодно долго, но лучше прервать этот перечень, чтобы вернуться к нашей теме. Бессознательные стремления или их вытесняе­мые компоненты оказываются по своему содержанию боль­шей частью пережитками детского отношения к ближайше­му окружению — родителям, братьям и сестрам и т.д. Ребен­ку надо было преодолеть эти импульсы, чтобы стать способным к выживанию и овладению ценностями культу­ры. Большинство людей, однако, уже в раннем возрасте оплачивают такое преодоление более или менее тяжелым неврозом, то есть значительным нарушением трудоспособ­ности и потенции.

Признание асоциальной природы подсознательного и необходимости отказа от влечения ради приспособления к общественному бытию порождает, однако, возникновение Двух противоречащих друг другу тенденций. С одной сторо­ны, ребенок должен вытеснять свои инстинкты, чтобы быть в состоянии приобщаться к ценностям культуры. С другой стороны, он большей частью оплачивает преодоление влечения неврозом, который, в свою очередь, вредно воздействует на его способность усваивать ценности культуры, делает приспособление к общественным нормам раньше или позже совершенно невозможным, а самого ребенка — снова асо­циальным. Чтобы, тем не менее, приспособить индивида к условиям его бытия, необходимо ликвидировать механизмы вытеснения и высвободить инстинкты. Это предпосылка выздоровления, хотя еще не само излечение, как свидетель­ствуют первые терапевтические формулировки Фрейда. Но что же должно прийти на место вытеснения инстинктов? Это не могут быть инстинкты, освобожденные от вытеснения, ведь такая ситуация означала бы снова потерю жизнеспособ­ности.

В различной психоаналитической литературе мы нахо­дим утверждение (заметим, кстати, что оно уже стало частью мировоззренческой практики) о том, что открытие и осво­бождение подсознательного, то есть согласие с его сущест­вованием, ни в коем случае не означает одобрения соответ­ствующего действия. Как применительно к жизни, так и применительно к ситуации, создаваемой в процессе анали­тического лечения, аналитик формулирует принцип: "Вы можете и должны говорить что хотите, но это не значит, что вы можете делать что хотите". Но перед аналитиками, со­знающими свою ответственность, как прежде, так и теперь во всей своей значимости стоит вопрос о том, что же должно произойти с вытесненными, а теперь — освобожденными инстинктами. Ближайший выход из положения формулиро­вался следующим образом: сублимировать и осуждать. Но так как способными к сублимации в той степени, которой требовало лечение, оказались лишь очень немногие пациен­ты, в свои права вновь вступало требование об отказе от влечений с помощью осуждения. Следовательно, место вы­теснения должно занять осуждение. В оправдание этой по­зиции приводится такое соображение: инстинкты, которые в свое время — в детстве — противостояли слабому, нераз­витому "Я", способному только вытеснять, наталкиваются теперь на взрослое, сильное "Я", способное защищаться с помощью осуждения. Хотя эта терапевтическая формула и противоречит в основном клиническому опыту, она с давних пор была и остается доныне ведущей в психоанализе.

Эта точка зрения является господствующей и в аналитической педагогике. Анна Фрейд представляет ее, например, отвечая на вопрос о том, что может делать ребенок с вытес­нявшимися, а теперь освобожденными инстинктами. Наряду с сублимацией названо и осуждение, то есть место вытесне­ния занимает, с позволения сказать, "добровольный отказ от инстинкта".

Так как в соответствии с этой точкой зрения в результате "отказа от инстинкта", а не с помощью вытеснения у инди­вида появляется способность усваивать ценности культуры, а тем самым он становится и культуртрегером, то с учетом другого основного положения, согласно которому общество ведет себя так же, как индивид, и поддается такому же анализу, из сказанного следует, что предпосылкой сущест­вования общественной культуры является отказ от инстин­кта, и культура зиждется на этом отказе.

Вся конструкция представляется безупречной. Радует со­гласие с ней подавляющего большинства не только психо­аналитиков, но и приверженцев абстрактного понятия куль­туры, то есть самых влиятельных представителей буржуазно­го мира. Ведь только с помощью охарактеризованной выше замены вытеснения отказом от инстинкта и осуждением кажется возможным обуздать тот грозный призрак, который породил большое смятение умов, когда Фрейд впервые за­явил о своих открытиях. Результаты его исследований тогда недвусмысленно свидетельствовали, что вытеснение сексу­альности не только порождает болезни, но и делает человека неработоспособным и неспособным к усвоению ценностей культуры. Мир неистовствовал перед лицом гибели, грозив­шей нравственности и этике, упрекал Фрейда в том, что он, желая того или нет, проповедовал "всевластие страстей", угрожал культуре и т.д. Мнимая враждебность Фрейда мора­ли была одним из самых сильных средств борьбы, использо­вавшихся против него его прежними противниками. При­зрак отступил лишь с выдвижением теории осуждения. Пер­воначальные заверения Фрейда в том, что он является сторонником "культуры", что его открытия не угрожают ей и т.д., не произвели большого впечатления. Доказательством этому служат постоянно повторяемые угверждения о фрей­довском "пансексуализме''. Враждебность уступила место частичному признанию: ведь если только влечения не испы­тывались на деле, то, "с точки зрения культуры", было безразлично, играл ли роль сторожевого пса, не допускавше­го появления теней преисподней на земле, механизм осуж­дения или вытеснения. Кроме того, можно было даже запи­сать на свой счет как несомненный успех переход от неосоз­нанного вытеснения зла к добровольному отказу от удовлетворения влечения. Так как подлинная этика любого создания заключается не в асексуальности, а как раз в способности противостоять сексуальным соблазнам, то смогло воцариться всеобщее согласие и подвергавшийся остракизму психоанализ оказался способным превратиться в составную часть культуры — к сожалению, в результате "отказа от инстинкта", то есть в результате отказа от учения об инстинкте.

Я сожалею, что мне приходится разрушать иллюзии, которым предавались все участники только что описанного процесса. Во всех их схемах обнаруживается доказуемая ошибка, свидетельствующая о ложности этих построений. Речь идет не о ложности исходных психоаналитических посылок, на которых основываются названные выводы. На­против, они абсолютно верны и лишь отчасти неполны, отчасти же формулировки абстрактны и поэтому скрывают действительные выводы.

Удовлетворение влечения и отказ от него

Немецкие психоаналитики, пытавшиеся осуществить унификацию психоанализа — будь то из-за буржуазности собственной натуры, будь то под большим давлением поли­тической ситуации в Германии, — приводили в оправдание своего поведения, не совместимого с наукой, как раз такие цитаты из работ Фрейда, в которых, как им казалось, можно было еще в догитлеровские времена усмотреть обоснование их стремлений к унификации. И действительно, в трудах Фрейда имеются формулировки, лишающие клинические открытия психоаналитиков свойственной им взрывчатой силы, их революционного по отношению к современной культуре воздействия. Это цитаты, выражающие во всей глубине противоречие между естествоиспытателем и буржу­азным философом — исследователем культуры, свойствен­ное личности Фрейда. Вот одна из таких характерных цитат:

"Злое и оправдываемое только незнанием недоразумение — считать, что психоанализ ожидает излечения невро­тических расстройств в результате "свободного пережива­ния" сексуальных ощущений. Напротив, осознание минув­ших сексуальных влечений, наступающее в ходе анализа, делает возможным господство над ними, которого нельзя было достичь с помощью одного только вытеснения события из сознания. Можно с гораздо большим основанием сказать, что анализ освобождает невротика от оков его сексуально­сти".

Если семнадцатилетняя дочь некоего высокопоставлен­ного национал-социалиста заболевает истерией, точнее го­воря, истерическими припадками из-за вытесняемых жела­ний совершить с ним половой акт, то в ходе психоаналити­ческого лечения эти желания поначалу признаются кровосмесительными и в качестве таковых осуждаются. Но что же происходит далее с сексуальной потребностью? Со­гласно формулировке, цитировавшейся выше, девушка "ос­вобождается" от оков собственной сексуальности. С клини­ческой же точки зрения, дело обстоит следующим образом:

если с помощью анализа девушка отдалится от отца, то она освободится только от оков стремления к инцесту, а не от своей сексуальности в целом. В формулировке Фрейда упу­щено из вида как раз это важнейшее обстоятельство. Можно сказать, что научный спор о роли генитальности разгорелся как раз при такой постановке вопроса и образует важнейший элемент различий между сексуально-экономическим тези­сом и психоаналитическим подходом, проникнутым кон­формизмом. Формулировка Фрейда постулирует, что девуш­ка отказывается от всякой сексуальности. В такой форме психоанализ приемлем и для нацистских сановников, а с точки зрения Мюллер-Брауншвайга, он является инструмен­том для "выращивания героического человека". Но эта фор­ма не имеет, однако, ничего общего с психоанализом, книга по которому Гитлер приказал сжечь.

Подлинный психоанализ, не обращающий внимания на буржуазные предрассудки, однозначно констатирует, что де­вушка сможет выздороветь только в том случае, если она перенесет свои сексуальные желания с отца на друга и удовлетворит их с ним. Но как раз это и противоречит всей Нацистской идеологии и со всей неумолимостью ставит вопрос о сексуальном устройстве общества. Ведь для того, чтобы соответствовать требованиям сексуальной экономики, девушка должна быть свободна не только с точки зрения своей генитальной сексуальности. Ей нужны квартира, про­тивозачаточные средства, друг, обладающий способностью к любви и потенцией, то есть человек, структура характера которого не отвергает сексуальность и не соответствует, следовательно, национал-социалистским представлениям. Нужны чуткие родители и атмосфера в обществе, включаю­щая признание сексуальности. Причем чем меньшими де­нежными средствами она располагает, тем более все это необходимо, чтобы взломать общественные рамки, постав­ленные перед половой жизнью юношества.

Вопрос о смене механизма вытеснения сексуальности механизмом отказа от влечения или механизмом осуждения, применяемым в психоаналитической работе, можно было бы легко решить, причем в соответствии с фрейдовской форму­лировкой, если бы осуждение инстинктивных потребностей и отказ от влечения не были бы связаны с экономикой инстинктивной жизни. Психический аппарат может осуще­ствить отказ от влечения только при совершенно определен­ных сексуально-экономических условиях. Точно так же и сублимация влечения связана с определенными предпосыл­ками. Результаты клинического анализа характера учат, что продолжительный отказ от патогенного или асоциального инстинктивного побуждения возможен только в том случае, если урегулировано сексуальное состояние человека, то есть если не накапливаются и не застаиваются нерешенные сек­суальные проблемы, придающие силу проявлению предосу­дительных побуждений. Регулировка же психоэнергетического состояния требует возможности сексуального удовлетворе­ния, соответствующего каждому возрасту. Это значит, что взрослый может отказаться от стремлений детского и пато­генного характера только в том случае, если перед ним свободен путь к нормальному генитальному удовлетворению и если он на деле испытывает его. Способы удовлетворения, связанные с извращениями и имеющие невротический ха­рактер, способы, от которых следует защищать общество, сами являются заменителями генитальной половой жизни и формируются только в том случае, если она нарушена или встречается с препятствиями. Отсюда следует, что нам нельзя говорить в общей форме, неконкретно, об удовлетворении влечения и отказе от него, а следует поставить вопрос кон­кретно — о каком удовлетворении влечения и об отказе от какого влечения идет речь.

Аналитическое лечение может практически достичь от­каза от способа удовлетворения потребностей, не соответст­вующего стадии развития, только в том случае, если оно будет заключаться лишь в устранении механизмов вытесне­ния, не сочетающемся с проповедями на моральные темы. К примеру, такое лечение приведет девушку, достигшую поло­вой зрелости, в характере которой инфантильная привязан­ность к отцу порождает невротические симптомы, к осужде­нию ее кровосмесительных притязаний благодаря одному лишь осознанию ею сути этих притязаний. Но это еще не означает освобождения от желаний, так как постоянные сексуальные раздражители вновь и вновь побуждают бороть­ся с ними. Только прибегнув к моральным аргументам, можно побудить девушку к отказу от такого сексуального удовлетворения, но это будет означать грубейшее нарушение терапевтических принципов и поставит под угрозу саму цель излечения. Девушка может избавиться от фиксации на отце единственно при условии, что ее сексуальность обретет дру­гой, соответствующий объект и испытает реальное удовлет­ворение. Если этого не произойдет, то инфантильная фикса­ция не прекратится или влечение обратится на другие ин­фантильные цели, так что проблема останется нерешенной. То же относится и к любому другому случаю невротического заболевания. Женщина, неудовлетворенная в браке, бессоз­нательно активизирует детские сексуальные притязания, от которых она сможет отказаться только в том случае, если ее сексуальность будет удовлетворена каким-то иным образом — вне брака или в новой связи.

Насколько само осуждение детских инстинктивных им­пульсов является предпосылкой нового способа решения половых проблем, настолько же и это переустройство и эффективное удовлетворение представляют собой совершен­но неотъемлемые предпосылки окончательного освобожде­ния от болезненного стремления. Убийцу, побуждаемого к преступлению нарушениями сексуального характера, можно отвлечь от его целей, только открыв перед ним биологически нормальный путь половой жизни. Альтернатива, следова­тельно, формулируется не "отказаться от влечения или подчиниться ему", а "в каких случаях отказываться от влечения и в каких удовлетворять его".

В абстрактных рассуждениях о греховной природе вытес­няемого бессознательного затушевываются обстоятельства, имеющие важнейшее значение не только для лечения и профилактики неврозов, но и для всей педагогики. Фрейд открыл, что содержанием бессознательного у невротиков — а это в наших культурных кругах подавляющее большинство людей — являются в основном инфантильные, жестокие и асоциальные импульсы. Это верно. При этом, однако, не учитывалось еще одно обстоятельство, а именно: наличие в несознательном притязаний, вполне соответствующих есте­ственным биологическим потребностям, например сексуаль­ных потребностей у подростков в период полового созрева­ния или у людей, несчастных в браке.

Позднейшая интенсивность асоциальных и инфантиль­ных побуждений вытекает как исторически, так и экономи­чески из неудовлетворения этих естественных притязаний, ибо неудовлетворенное половое влечение отчасти усиливает до безграничных размеров примитивно-инфантильные по­буждения, отчасти же порождает совершенно новые, боль­шей частью антисоциальные потребности, как, например, потребность в эксгибиционизме или импульс к убийству ради сексуального удовлетворения.

Этнология учит нас, что такие импульсы отсутствуют в примитивных обществах — вплоть до достижения ими оп­ределенного уровня экономического развития — и возника­ют только как замена обычной любовной жизни, когда общество начинает подавлять ее. Эти побуждения, порож­денные только развитием определенных форм сексуальности в обществе и вынужденные переместиться на уровень несоз­нательного, так как общество отказывает в их удовлетворе­нии, в психоанализе сплошь и рядом рассматриваются как биологические факты. Такой взгляд не особенно отличается от другого, представленного Хиршфельдом, считавшим, что причина эксгибиционизма — существование особых эксгибиционистских гормонов. Данный простой механистиче­ский биологизм трудно поддается разоблачению потому, что он выполняет в нашем современном обществе определенную функцию. Мы имеем в виду перенесение постановки вопроса об общественном явлении в биологическую сферу, а тем самым, в практически недоступное. Существует, следова­тельно, социология несознательного и асоциальной сексуаль­ности, то есть социальная история неосознанных побужде­ний, рассматривающая как количественную, так и качест­венную сторону вытесненных побуждений. Не только вытеснение как таковое представляет собой общественное явление. Результат этого процесса — также общественное

явление.

Исследование возникновения частных влечений должно будет ориентироваться на этнологические факты такого, например, рода, что в некоторых племенах, жизнь которых регулируется материнским правом, мало что можно увидеть из анальной фазы развития либидо — фазы, которая у нас, как правило, оказывается между оральной и генитальной фазами, так как дети в этих племенах вскармливаются грудью до третьего или четвертого года жизни, а затем активизируют непосредственно генитальные игры.

Психоаналитическое понятие абсолютной асоциальности инстинктивных побуждений приводит к заключениям, которые вступают в конфликт с фактами. Если рассматри­вать их как нечто относительное, то появятся принципиаль­но иные последствия для восприятия не только аналитиче­ской терапии, но и особенно для социологии и сексуальной экономики. Анальные манипуляции, совершаемые ребенком на первом или втором году жизни, не имеют вообще ничего общего с понятием "социального" или "асоциального". Если при взгляде с абстрактной точки зрения руководствоваться представлением об асоциальной природе анальных побужде­ний ребенка, то результатом будет правило, которому охотно следуют и которое заключается в попытке сделать ребенка, чего доброго, уже на шестом месяце жизни "способным приобщиться к ценностям культуры". Следствие этого пред­ставления, проявившееся позже, — труднопреодолимые препятствия анальному сублимированию и анально-невротические нарушения.

Механистическое представление об абсолютной проти­воположности сексуального удовлетворения культуре обус­ловливает и принятие родителями, разделяющими идеи и выводы психоанализа, мер против детского онанизма, среди которых меньшее — "мягкое отвлечение". Если я не оши­баюсь, то нигде в трудах Анны Фрейд не сказано, что она как частное лицо соглашается с выводом из теории психо­анализа, в соответствии с которым онанизм у детей следует рассматривать как проявление физиологического развития и поэтому не подвергать ограничению.

Исходя из представления о том, что объект бессознатель­ного вытеснения противоречит культуре, следует поставить под угрозу осуждения генитальные притязания зрелого чело­века. Это и происходит обычно, причем с благожелательным замечанием о том, что принцип реальности требует отло­жить удовлетворение влечений. Тот факт, что сам этот прин­цип реальности относителен, что сегодня он служит интере­сам авторитарного общества и определяется этим обще­ством, исключается из дискуссии как политика, не имеющая ничего общего с наукой. При этом не замечают, что и само такое "исключение" — тоже политика. Наибольшие сомне­ния в данном случае вызывает то обстоятельство, что рас­сматриваемый подход создал самую серьезную угрозу прове­дению психоаналитических исследований, не только препят­ствуя открытию определенных фактов, но и парализуя, а отчасти даже и фальсифицируя проверенные результаты, когда дело доходило до практического применения. Чтобы достичь такой цели, эти результаты связывались с реакцион­ными аспектами о понятиях культуры. Поскольку психоана­литическое исследование непрерывно оперирует как воздей­ствиями общества на индивид, так и оценками здоровья и нездоровья, социальности и асоциальности, не осознавая при этом революционного характера своего метода, то эти оценки вращаются в трагическом круге между констатацией того факта, что вытеснение сексуальности враждебно куль­туре, с одной стороны, и необходимо для культуры — с другой.

Стоит суммировать факты, которые психоаналитические исследования оставляют без внимания, ибо они противоре­чат представлениям о культуре, на которых зиждутся эти исследования:

— само несознательное обусловлено культурой как в качественном, так и в количественном отношении;

— осуждение инфантильных и асоциальных инстинк­тивных притязаний предполагает в каждом случае удовлет­ворение физиологически нормальных и необходимых сексу­альных потребностей;

— сублимация как наиболее существенное достижение культуры, реализуемое психическим аппаратом, требует лик­видировать всякое вытеснение сексуальности и у взрослых противоречит лишь удовлетворению прегенитальных, но не генитальных потребностей;

— генитальное удовлетворение как фактор, имеющий с сексуально-экономической точки зрения решающее значе­ние для предупреждения неврозов и формирования социаль­ной эффективности, противоречит с любой точки зрения нынешним законам государства и принципам всякой патри­архальной религии;

— ликвидация вытеснения сексуальности, начатая прак­тическим психоанализом в качестве лечения, а наукой в социологической форме, самым резким образом противоре­чит тем элементам культуры, которые зиждутся как раз на этом вытеснении.

До тех пор пока психоанализ продолжает придерживаться своей точки зрения на культуру, это оказывается возможным в ущерб результатам собственных достижений психоанали­тиков, так как психоанализ пытается разрешить в пользу мировоззрения противоречие между представлением иссле­дователей о культуре и результатами научных исследований, направленными против этой культуры. В тех случаях, когда психоанализ не отваживается сделать выводы из собствен­ных исследований, он оправдывается якобы аполитичным ("непрагматичным") характером науки, в то время как каж­дый шаг в развитии аналитической теории и практики озна­чает рассмотрение политических ("прагматических") фак­тов.

Тот, кто будет исследовать церковные, фашистские и другие отсталые идеологии с точки зрения их неосознанного психического содержания, придет к выводу, что они в зна­чительной мере являются защитными конструкциями, воз­никшими из страха перед неосознаваемым адом — страха, который каждый человек носит в себе. Отсюда и только в том случае, если бы антисоциальные бессознательные инс­тинктивные побуждения были биологическими, абсолютны­ми, можно было бы вывести оправдание аскетической мора­ли и понятия Бога, направленного против всего "дьяволь­ского". Тогда реакционеры были бы правы, но всякая попытка устранения сексуальных бедствий оказалась бы бессмысленной. Консервативный мир имел бы все основа­ния ссылаться на то, что разложение "высокого", "божест­венного", "морального" начал в человеке порождает хаос в его социальном и нравственном поведении. Именно это и подразумевается бессознательно под понятием "культур-большевизм".

Революционное движение, кроме представителей своего сексуально-политического крыла, не знает об этой связи и очень часто, если предметом конфликта оказываются основы сексуальной экономики, выступает единым фронтом даже с силами политической реакции. Правда, оно выступает про­тив сексуально-экономического закона по иным причинам, нежели это делает политическая реакция. Революционное движение не знает этого закона и его исторических измене­ний. Оно верит также в абсолютную природу злых сексуаль­ных инстинктов, а следовательно, и в необходимость мораль­ного торможения и регулирования. Революционное движе­ние в столь же малой степени, как и его противники, замечает, что моральное регулирование как раз и порождает то, что оно может, по словам его сторонников, укротить, то есть асоциальную инстинктивную жизнь.

Сексуальная экономика учит, что неосознанная инстин­ктивная жизнь современного человека, поскольку она дей­ствительно является асоциальной, а не только оценивается таким образом со стороны моралистов, представляет собой продукт морального регулирования и может исчезнуть толь­ко с его ликвидацией. Только социально-экономический принцип морального регулирования может устранить проти­воречие между культурой и природой, устраняя вместе с сексуальным угнетением и противоестественные или асоци­альные влечения.

3. Вторичное влечение и моральное регулирование

В борьбе между так называемым "культурбольшевизмом" и фашистским "антибольшевизмом" чрезвычайно важную роль играет утверждение о том, что социальная революция полностью уничтожает мораль и ввергает общество в сексу­альный хаос. Чтобы опровергнуть этот аргумент, утверждается и обратное: как раз наоборот, расшатываемый капита­лизм порождает общественный хаос, и только социальная революция одна в состоянии создать в общественной жизни ситуацию уверенности. Это только пусть противоположные, но утверждения. В Советском же Союзе потерпела неудачу попытка замены авторитарно-морального принципа регули­рования сексуальных отношений неавторитарным саморегу­лированием.

Столь же малоубедительной, как и приведенное проти­вопоставление утверждений, является попытка доказательст­ва собственной "нравственности". Дело заключается, прежде всего, в том, чтобы понять, почему среднестатистический человек обнаруживает такую привязанность к понятию "мо­раль" и почему с понятием "социальная революция" он обязательно связывает представление о сексуальном и куль­турном хаосе. Часть ответа на этот вопрос можно получить уже в результатах исследования идеологии фашизма. С точки зрения среднестатистических людей, которые ведут бессоз­нательную, аффективную жизнь, включающую отрицание сексуальности, быть приверженцем "культурбольшевизма"

— это значит "отдаваться чувственным сексуальным пере­живаниям". Поэтому, если кто-либо пытается защитить точ­ку зрения, согласно которой достижения сексуальной эко­номики, отменяющие необходимость морального регулиро­вания, можно было бы в ходе социальной революции сразу же применить на практике, то это только доказывало бы, что образ мышления приверженцев сексуальной экономики по­нят неправильно.

Лишь только общество вступает во владение средствами производства, оно неизбежно сталкивается с вопросом о том, как же теперь следует регулировать совместную жизнь людей

— с помощью принципов морали или на основе "свободы". Даже самое поверхностное размышление свидетельствует о том, что не может быть и речи о немедленном высвобожде­нии сексуальности или отмене моральных норм и регулятивов. Мы уже достаточно часто сталкивались с тем, что человек с нынешней структурой своего характера не в состо­янии регулировать сам себя, что он, следовательно, может тотчас же установить экономическую демократию, но не политическую. В этом и заключается весь смысл ленинской формулы о том, что государство может отмереть лишь постепенно. Если же хотят отменить моральное регулирование и поставить на его место саморегулирование, то следует знать, насколько старый способ регулирования был необходим и насколько он как в личном, так и общественном плане являлся несчастьем и порождал несчастье.

Приверженность принудительной морали, а именно та­кова точка зрения, которой придерживаются представители политической реакции, позволяет видеть лишь одну абсо­лютную противоположность между биологическим инстин­ктом и общественным интересом. За констатацией такого противоречия следует ссылка на необходимость морального регулирования — ведь, как говорят сторонники этого под­хода, "отмена морали приведет к тому, что звериные инстин­кты затопят все и вся и вызовут хаос". Очевидно, что утверждение об общественном хаосе, играющее в политике столь большую роль, представляет собой не что иное, как выражение страха перед человеческими инстинктами.

Так необходима ли мораль? Да, в той мере, в какой инстинкты на деле угрожают совместной жизни членов об­щества. Возникает следом другой вопрос. Как же в этом случае можно ликвидировать регулирование, основанное на принудительной морали? Ответ на этот вопрос можно дать тотчас же, если взять в советчики сексуальную экономику со следующим выводом, сделанным ею: моральное регулирова­ние естественных биологических притязаний людей порож­дает в результате подавления, неудовлетворения вторичные, судорожные, асоциальные влечения. Эти влечения неизбежно должны быть заторможены. Следовательно, мораль возникла первоначально не из потребности подавления инстинктов, мешающих обществу, ведь она существовала до появления этих асоциальных инстинктов. Она возникла в первобытном обществе под воздействием определенной заинтересованно­сти развивавшегося и приобретавшего экономическое могу­щество верхнего слоя в подавлении естественных потребно­стей, которые сами по себе не мешали социальной жизни. Регулирование, опирающееся на принудительную мораль, получило свое обоснование в тот момент, когда то, что было порождено этим регулированием, начало действительно уг­рожать общественной жизни. Например, подавление удов­летворения потребности в питании сначала породило склон­ность к воровству, которая, в свою очередь, сделала необхо­димым моральное правило, запрещавшее красть.

Таким образом, если мы будем обсуждать вопрос о том, необходима ли мораль, следует ли ее ликвидировать или на место одной морали поставить другую, а то и вообще заме­нить моральное регулирование саморегулированием, то мы не продвинемся ни на шаг, не отличив естественные биоло­гические влечения от вторичных социальных влечений, порож­денных моралью. Неосознанная душевная жизнь людей в патриархальных условиях наполнена влечениями обоих ти­пов. Ясно одно: в процессе обоснованного подавления асоци­альных влечений жертвой подавления оказываются и естест­венные, биологические, так как нельзя отличить одни от дру­гих. Если же, как уже говорилось, представители политической реакции с самого начала с понятием "влече­ние" связывают понятие "асоциальное", то различие между этими понятиями открывает перед нами выход.

До тех пор пока изменение структуры характера человека не удалось в такой мере, чтобы регулирование потенциала его биологической энергии само собой исключало любую тенденцию к асоциальным действиям, не удастся ликвиди­ровать и моральное регулирование. Так как процесс изме­нения структуры потребует, вероятно, очень и очень дли­тельного времени, есть все основания утверждать, что лик­видация регулирования, основанного на принудительной морали, и ее замена сексуально-экономическим регулирова­нием будут возможны только в той мере и постольку, по­скольку сфера вторичных асоциальных влечений будет со­кращаться в пользу естественных биологических стремле­ний. Мы можем достаточно уверенно предвидеть это, основываясь на результатах анализа характера в процессе лечения отдельных людей. И в этом случае мы видим, что человек ликвидирует в себе инстанции, осуществляющие моральное регулирование, лишь по мере обретения заново своей естественной сексуальности. Утрачивая моральное ре­гулирование со стороны совести, больной теряет и свою асоциальность и становится "моральным" в той степени, в какой становится сексуально здоровым.

Следовательно, социальное развитие не отменит мораль­ного регулирования сегодня. Оно, прежде всего, таким образом изменит структуру характера людей, что те станут способны жить и работать в социальном сообществе без воздействия авторитета и морального давления, вполне са­мостоятельно, руководствуясь подлинной добровольной дисциплиной, которая не может быть навязана. Конечно, моральное торможение будет иметь силу только примени­тельно к асоциальным влечениям, заключаясь в юридиче­ской норме о необходимости сурового наказания взрослых за совращение детей. Оно не будет отменено до тех пор, пока в массе людей будут присутствовать обусловленные структу­рой их характеров импульсы к такому действию. В этом смысле ситуация после революции будет еще идентична ситуации в авторитарном обществе. Различие между тем и другим обществами будет, однако, выражаться в том, что свободное общество предложит совершенно свободное про­странство для развития естественных стремлений и безопас­ность для их удовлетворения. Например, оно не только не станет запрещать любовные отношения между двумя моло­дыми людьми разного пола, но, скорее, окажет им всю необходимую помощь. Оно не только не станет запрещать детский онанизм, а, напротив, вероятно, примет решение строго карать каждого взрослого, который будет препятство­вать развитию детской сексуальности.

Нам не следует, однако, слишком жестко и абсолютно воспринимать представление о "сексуальном инстинкте" — ведь содержание вторичного влечения определяется не толь­ко желанием человека, но и временем, когда развивается это влечение, и обстоятельствами, в которых оно стремится достичь удовлетворения. Одно и то же влечение может в одном случае и в один момент быть естественным, в другой ситуации и в другое время — асоциальным. Приведем при­мер. если ребенок в возрасте от года до двух мочится в постель или играет с собственными экскрементами, то мы имеем дело с естественной стадией развития его прегенитальной сексуальности. Стремление играть с собственными экскрементами в этом возрасте естественно, оно обусловле­но биологически, так что наказание ребенка за это действие само заслуживает очень серьезного наказания. Если бы тот же самый человек, достигший четырнадцати лет, захотел бы есть свои экскременты или играть с ними, это было бы уже вторичным, асоциальным, болезненным влечением. Подвер­женного ему следовало бы не наказывать, но, конечно же, поместить в больницу. Свободное общество, однако, не могло бы удовлетвориться этим. Его важнейшая задача дол­жна была бы заключаться в организации такого воспитания, чтобы не было импульсов к подобным поступкам.

Приведем другой пример. Если бы пятнадцатилетний подросток захотел вступить в любовные отношения с три­надцатилетней созревающей девочкой, свободное общество не только ничем не воспрепятствовало бы подростку, а, напротив, взяло бы его под защиту. Но если бы тот же пятнадцатилетний подросток попытался склонить к сексу­альным играм маленькую девочку лет трех или принудить ровесницу к таким действиям вопреки ее воле, то речь шла бы об асоциальном поведении. Такое поведение свидетель­ствовало бы о препятствиях невротического характера при выборе партнерши своего возраста с помощью нормальных средств. Резюмируя, можно сказать: в продолжение пере­ходного периода от авторитарного общества к свободному действует принцип, согласно которому моральное регулиро­вание будет применяться в отношении вторичных, асоциаль­ных влечений, а сексуально-экономическое саморегулирова­ние — в отношении естественных биологических потребно­стей.

Цель развития заключается в том, чтобы шаг за шагом упразднить вторичные влечения, а с ними и моральное принуждение, полностью заменив и те, и другие сексуально-экономическим саморегулированием. Моралисты или боль­ные люди могли бы легко истолковать формулировку о вторичных влечениях в соответствии со своими целями и намерениями. Тем не менее, несомненно, удастся достичь такой ясности относительно различия между естественным и вторичным влечением, чтобы больше нельзя было прота­щить в общественную жизнь через заднюю дверь позицию сверхчеловека-моралиста, свойственную патриархату.

Правда, наличие строгих моральных норм всегда свиде­тельствовало о неудовлетворенности биологических, в осо­бенности сексуальных потребностей людей. Всякое мораль­ное регулирование само по себе неизбежно отвергает сексу­альность, отвергает потребность. Каждая мораль отрицает жизнь, а у социальной революции нет, конечно же, более важной задачи, чем сделать наконец возможной жизнь чело­веческих существ, а также осуществить и удовлетворить их желания.

Следовательно, сексуальная экономика стремится к "мо­ральному поведению" так же, как это делает моральное регулирование. Она хочет, однако, по-другому обосновать смысл этого понятия, да и понимает под моралью нечто совершенно иное — не противоречие природе, а полную гармонию природы и цивилизации. Сексуальная экономика борется против регулирования, основанного на принуди­тельной морали, а не против морали, говорящей жизни "да".

4. Сексуально-экономическая "мораль"

На всей Земле — где в более, где в менее благоприятной ситуации — люди борются за переустройство общественной жизни. Они ведут свою борьбу не только в тяжелейших общественных и экономических условиях. Их усилия тормо­зятся их же собственной психической структурой. Эта струк­тура, одинаковая с психической структурой тех, против кого они борются, запутывает людей и подвергает их опасности. Цель культурной революции заключается в создании подлинно человеческих структур характера, способных обеспечить са­морегулирование. Те, кто сегодня борется за достижение, за завоевание этой цели, часто живут в соответствии с принци­пами, выводимыми из названной цели, проникнутой стрем­лением к свободе, но дело в том, что это действительно не более чем "принципы". Важно отдавать себе отчет в том, что, так как на всех нас влияла авторитарная, религиозная, от­вергающая сексуальность машина системы воспитания, се­годня еще нет людей с тренированной, спокойно развивав­шейся структурой характера, которые признавали бы сексу­альность.

Тем не менее в процессе формирования нашей личной жизни мы смогли занять позицию, которую можно назвать сексуально-экономической. Одному лучше удается пере­строиться, другому хуже. Тот, кто на протяжении многих лет, даже десятилетий участвовал в рабочем движении, знает на собственном опыте, что в личной жизни его участников в той или иной мере предвосхищены позиции жизни, осно­ванные на сексуально-экономических принципах.

Следует только показать на немногих примерах, чем уже сегодня является "сексуально-экономическая мораль" и в какой мере она предвосхищает "мораль будущего". Необхо­димо сразу же подчеркнуть, что мы, поддерживая такую жизнь и такие установки, не хотим создавать нечто вроде острова, но можем разделять такие взгляды и вести такую жизнь потому, что в целостном процессе общественного развития уже начали пробивать себе дорогу новые стереоти­пы поведения и новые "моральные принципы". Это проис­ходит совершенно самостоятельно, независимо от чужой воли и от партийных лозунгов.

Лет пятнадцать или двадцать пять назад для незамужней девушки было позором не сохранить девственность. Сегодня же среди девушек, принадлежащих ко всем кругам и слоям, начинает формироваться взгляд — конечно, где-то он выра­жен в большей степени, где-то в меньшей, где-то яснее, где-то в более путаной форме, — согласно которому позорно примерно в восемнадцать — двадцать два года еще оставать­ся девственницей.

Не так уж давно считалось проступком против морали, подлежавшим строгому наказанию, поведение людей, кото­рые, собираясь заключить брак, вступали в интимный кон­такт до оформления своих отношений. В настоящее время, вопреки воздействию со стороны церкви, схоластической медицины, философов и т.д. совершенно естественно в ши­роких кругах населения распространяется взгляд, согласно которому неосторожно и даже, может быть, губительно для будущего, если мужчина и женщина, вступают в брак, не убедившись, подходят ли они друг другу в половой жизни.

Внебрачное половое сношение, которое еще несколько лет назад считалось позором, а в соответствии с законом даже "противоестественным развратом", стало среди рабочей, а также мелкобуржуазной молодежи чем-то само собой разу­меющимся и жизненно необходимым.

Мысль о том, что у девушки пятнадцати-шестнадцати лет, достигшей половой зрелости, может быть Друг, еще несколько лет назад звучала абсурдно. Такая ситуация каза­лась немыслимой. Сегодня уже размышляют над этим воп­росом, и через несколько лет эти отношения станут настолько само собой разумеющимися, насколько сегодня само собой разумеется право незамужней женщины иметь парт­нера. Лет через сто требование о недопустимости половой жизни для учительниц будет вызывать такую же удивленную усмешку, какую сегодня вызывают времена, когда мужчины надевали на своих жен пояса целомудрия.

В общественном сознании преобладает идея, согласно которой женщину следует соблазнять, она же сама не имеет права на такой поступок. Кто сегодня скажет, что это смеху подобно?

Тот факт, что можно при нежелании одного из партнеров не совершать полового акта, был неизвестен женщине. Об этом свидетельствует понятие "супружеская обязанность", включенное в законодательство и имеющее также самые отрицательные последствия. Мы же в своих пунктах сексу­ального консультирования и во врачебной практике все чаще сталкиваемся с тем, что, вопреки всем идеологическим сте­реотипам общества, как нечто вполне естественное проби­вает себе дорогу позиция, согласно которой мужчина не совершает половой акт со своей партнершей, если он не хочет этого, более того, не совершает половой акт, если он не испытывает генитального возбуждения. Еще несколько лет назад, как, впрочем, и сегодня, было широко распрост­ранено явление, заключавшееся в том, что женщины всего лишь терпели половой акт, сами не участвуя в нем. Следо­вательно, будет вполне соответствовать принципам морали отказ от полового акта при отсутствии полной сексуальной готовности. В результате этого сами собой сойдут на нет идеологические стереотипы, оправдывающие изнасилование или побуждающие к нему. Будет покончено также с пози­цией женщины, согласно которой ее роль в половой близо­сти — быть соблазненной или, по крайней мере, "мягко" изнасилованной. Как несколько лет назад, так и теперь было и еще остается широко распространенным представление о необходимости ревниво следить за верностью партнера, и статистика убийств на сексуальной почве, на первый взгляд, убеждает нас в том, насколько же велика степень разложения в этой сфере общества. Постепенно, однако, с большей или меньшей четкостью пробивает себе дорогу понимание того, что ни у одного человека нет права запрещать своему парт­неру создавать на краткое или более продолжительное время сексуальное сообщество с другим. Он имеет право лишь на то, чтобы отстраниться или вновь завоевать партнера, а при определенных условиях и терпеть сложившуюся ситуацию. Такая позиция, всецело соответствующая результатам сексу­ально-экономических исследований, не имеет ничего обще­го со сверхрадикальной идеологией, приверженцы которой считают ревность вообще недопустимой и полагают, что "ничего не случится", если у партнера будет связь еще с кем-нибудь. Боль, возникающая от представления о том, что любимый партнер обнимает другого, вполне естественна. Эту естественную ревность необходимо строго отличать от ре­вности собственника. Насколько естественно желание не видеть любимого партнера в руках другого, настолько же неестественной была бы соответствующая вторичному вле­чению ситуация, когда в браке или длительной связи парт­неру при отсутствии половых отношений запрещалась бы связь с кем-нибудь еще.

Мы довольствуемся этими примерами и утверждаем, что столь сложная сегодня личная и, особенно, половая жизнь людей регулировалась бы как нельзя проще, если бы струк­тура характера людей была в состоянии сама делать выводы, вытекающие из интереса к наслаждению жизнью. Сущность сексуально-экономического регулирования как раз и заклю­чается в том, чтобы избегать установления абсолютных пред­писаний или норм и признавать интересы, вытекающие из воли к жизни и стремления к наслаждению ею в качестве регуляторов человеческого сосуществования. Тот факт, что такое признание сегодня чрезвычайно ограничено из-за рас­шатывания структуры человеческого характера, говорит только против морального регулирования, которым оно и порождено, а не против принципа саморегулирования.

Существуют, следовательно, два вида "морали", но только один вид морального регулирования. Ту "мораль", к которой, как к чему-то само собой разумеющемуся, относятся все люди (не насиловать, не убивать и т.д.), можно установить только на основе полнейшего удовлетворения естественных потребностей. Другая же "мораль", которую мы отвергаем (аскетизм для детей и подростков, абсолютная вечная вер­ность, принудительный брак и т.д.), сама нездорова и порож­дает хаос, устранение которого считает своим призванием. Против нее мы ведем беспощадную борьбу. Сексуальную экономику упрекают в намерении разру­шить семью. Люди, придерживающиеся таких взглядов, пу­стословят о "сексуальном хаосе", который принесет с собой освобождение любви. Массы прислушиваются к словам этих людей и верят им потому, что они носят черные сюртуки и очки в золотых оправах или умеют говорить, как подобает вождям. Все дело не в словах, а в том, что имеется в виду.

Должно быть уничтожено экономическое порабощение женщин и детей, равно как и авторитарное угнетение. Толь­ко когда это произойдет, муж будет любить свою жену, жена — мужа, дети — родителей, а родители — детей. У них больше не будет причины ненавидеть друг друга. Следова­тельно, если мы что и хотим разрушить, так это ненависть, которую порождает семья, и "нежное" изнасилование.

Если семейная любовь является большим человеческим достоянием, она должна проявить себя в этом качестве. Если привязанная собака не убегает, никто не будет только поэ­тому считать ее верным спутником. Ни один разумный человек не будет говорить о любви, если мужчина совершает половой акт с беззащитной женщиной, связанной по рукам и ногам. Никто, кроме грязных субъектов, не будет гордиться любовью женщины, если эта любовь куплена за пропитание или завоевана силой. Ни один порядочный человек не при­мет любви, если она не добровольна. Принудительная мо­раль супружеских обязанностей и семейного авторитета яв­ляется моралью трусов, боящихся жизни, и импотентов, не способных пережить благодаря естественной силе любви то, что они хотят обрести с помощью полиции и брачного права.

Они хотят втиснуть в свою смирительную рубашку весь род человеческий, так как сами не способны к естественной сексуальности. Это раздражает их, они зеленеют от злости, ибо сами хотели бы, но не могут так жить. Мы же не стремимся никого принуждать к расторжению семейного сообщества, но мы также не хотим позволить ни одному мужчине принуждать к близости женщину, если она этого не желает. Пусть тот, кто всю свою жизнь хочет прожить в моногамии, так и поступает. Тот же, кто этого не может, кому угрожает крушение, должен иметь возможность устроиться по-другому, но предпосылкой устройства "новой жизни" является знание противоречий старой.

ГЛАВА II. Неудача консервативной сексуальной реформы

Целью сексуальной реформы является устранение недо­статков общественного сексуального бытия, коренящихся, в конечном счете, в способе экономического существования и проявляющихся в духовной жизни членов общества. В авто­ритарном обществе в связи с экономическими и идеологи­ческими конфликтами нарастают противоречия между дей­ствующей моралью, навязываемой господствующими клас­сами всему обществу в интересах сохранения и укрепления их власти, и естественными сексуальным потребностями в определенный момент. Такое нарастание противоречий до­ходит до степени кризиса, неразрешимого в рамках сущест­вующего общества. Но никогда еще в истории человечества это противоречие не приводило к столь острым, объективно жестоким последствиям, выливающимся даже в убийства, как на протяжении последних 30 лет. Поэтому никогда ранее не было написано столь много, не шли столь бурные дискус­сии по половым вопросам, как ныне, и никогда также не уводили все стремления настолько далеко по ложному пути, как теперь, в "век техники и науки".

Такая ситуация лишь кажется парадоксальной. Противо­речие между бедственным положением в сексуальной сфере, разлагающим образом воздействующим на половую жизнь, и гигантским прогрессом сексуальной науки оказывается подобием другого противоречия — между экономической нищетой трудящихся масс и выдающимися техническими Достижениями нашего времени. Ситуация, когда в век осу­ществления асептических операций и хирургического искус­ства, достигшего в Германии совершенства, с 1920 по 1932 гг. ежегодно умирали от последствий аборта около 20 тыс жен­щин, а 75 тыс каждый год тяжело заболевали от последствий прерывания беременности, лишь кажется абсурдной — точ­но так же, как и такая, когда с прогрессом рационализации производства в 1930—1933 гг. все больше промышленных рабочих становились безработными и обреченными вместе со своими семьями на физическую и моральную гибель. Это противоречие, которое никак нельзя назвать абсурдным, является вполне рациональным, если не рассматривать его независимо от экономической и общественной структуры, в которой оно возникло. Нам также следует показать, что как факт сексуального убожества, так и неразрешимость пробле­мы пола неотделимы от общественного строя, которому они обязаны своим возникновением.

В рамки культурно-политического противоборства впи­сываются и стремления к сексуальной реформе. Например, либерал Норман Хэйр, выступая за сексуальную реформу, борется только против определенного недостатка общества, не желая посягать на сам характер этого общества. Пацифи­стски настроенный социалист, "реформист" предполагает, осуществив реформу, сделать несколько шагов в направле­нии социалистического преобразования существующего об­щества. Он пытается повернуть в обратном направлении ход развития, начав с изменения экономической структуры.

Несмотря на сколь угодно деловую аргументацию с на­шей стороны, человек, занимающий позицию моралиста, никогда не поймет, что сексуальные бедствия являются одним из признаков защищаемой им принудительной мора­ли. Он видит причины такого состояния или в греховности человека или в таинственной "Ананке" (гр. — внеземное принуждение; судьба. — Прим. пер.) или в не менее таин­ственной воле к страданию, а то и верит, что сексуальные бедствия столь велики из-за пренебрежения к тем требова­ниям аскетизма и моногамии, которые он выдвигает. Но мы не хотим считать его способным на признание своей доли вины в процессе возникновения того, что он, — поверим ему в этом! — преисполнясь сострадания, хочет устранить с помощью реформ. Последствия такого вывода могли бы при определенных условиях потрясти тот экономический базис, основываясь на котором, он хотел бы осуществить свою реформу. Такой моралист еще не понял, что фашист любого типа не намерен шутить серьезными вещами и, не колеблясь, прикажет заменить либерального пацифиста палачом, когда речь пойдет о его, фашиста, существовании.

Приверженцы сексуальной реформы на протяжении многих десятилетий пытаются смягчить тяжелое положение в этой сфере. В центре внимания общественности постоянно находятся такие проблемы, как проституция, венерические заболевания, сексуальные бедствия, прерывание беременно­сти и убийства на сексуальной почве, а также неврозы. Ни одна из принятых мер не смогла каким-либо образом улуч­шить нынешнее преимущественно бедственное положение в сексуальной сфере, более того, предложения по осуществле­нию сексуальной реформы все еще отстают от действитель­ных изменений в отношениях между полами.

Снижение числа заключаемых браков, возрастание числа разводов и нарушений супружеской верности делают насто­ятельно необходимой дискуссию о реформе брака. Внебрач­ные половые контакты завоевывают все большее признание вопреки воззрениям представителей сексуальной науки, ориентирующихся на этические ценности. В то время как сторонники сексуальной реформы все еще бьются над воп­росами о том, не стоит ли продлить воздержание в период полового созревания до возраста старше двадцати и не надо ли признать онанизм естественным явлением, фактом по­вседневной жизни становится начало половой жизни у боль­шей части молодежи в возрасте от пятнадцати до восемнад­цати лет. В то время как приверженцы сексуальной реформы продолжают ломать голову над вопросом о том, не следует ли наряду с медицинскими показаниями к прерыванию беременности признать и социальные, "криминальный" аборт и половые сношения с предохранением становятся все более популярными. Это отставание реформаторских стрем­лений, а также тот факт, что конкретные энергичные изме­нения в половой жизни далеко обогнали усилия пропаган­дистов сексуальной реформы, едва ли достойные упомина­ния, ясно свидетельствуют о том, что во внутренней сути реформаторских стремлений что-то несостоятельно, что внутреннее противоречие, подобно тормозному устройству, препятствует каждому движению и обрекает эти стремления на безрезультатность.

Таким образом, мы стоим перед задачей проследить скрытый смысл фиаско авторитарной сексуальной реформы и разобраться в отношениях, которые органически связыва­ют авторитарную сексуальную реформу и ее неудачу с авто­ритарным общественным строем.

Эти отношения отнюдь не просты. Собственного обсто­ятельного исследования требует в особенности проблема формирования сексуальной идеологии[2]. В данной же работе рассматривается лишь небольшая часть комплекса проблем, в частности, проблемы:

1. Ситуация в сфере брака как препятствие сексуальной реформе.

2. Семья, основанная на принуждении, как воспитатель­ный аппарат.

3. Предъявляемое к молодежи требование аскетизма как логичная с авторитарной точки зрения мера воспитания для пожизненного моногамного брака и патриархальной семьи.

4. Противоречие между консервативной реформой брака и консервативной идеологией брака.

Некоторые из этих проблем оставались до сих пор без внимания, так как в критике сексуальной реформы подчер­кивались внешние формы половой жизни (жилищный во­прос, аборт, брачное законодательство и т.д.) в противопо­ложность сексуальным потребностям, механизмам и пере­живаниям. В Европе критика была весьма основательной и осуществлялась с социологической точки зрения (Ходанн, Хиршфельд, Брупбахер, Вольф и др.), но особо резким нападкам этой критики подверглось осуществленное в Со­ветском Союзе в 1918—1921 гг. коренное преобразование законодательства, регулирующего сферу сексуальных отно­шений[3].

ГЛАВА III. Институт нерасторжимого брака как основа противоречий сексуальной жизни

Осуществление сексуальной реформы затрагивает брач­ную мораль, основанную на принуждении. За этой реформой стоит институт брака, прочно укорененный в экономических интересах. Брачная мораль является крайним выражением этих экономических интересов в идеологической надстройке общества и в качестве такового пронизывает мышление и деятельность любого исследователя или реформатора этой сферы в такой степени, что делает невозможной сексуальную реформу.

Как же связаны экономические интересы с брачной моралью? Ближайшим следствием этой связи является заин­тересованность в сохранении целомудрия до брака и верно­сти женщины, состоящей в браке. Мюнхенский специалист по сексуальной гигиене Грубер верно отметил этот послед­ний мотив, имеющий решающее значение: "Мы должны оценивать и культивировать целомудрие женщины как вы­сшее народное достояние, так как в нем — единственная верная гарантия того, что мы действительно будем отцами наших детей, трудимся и создаем нашу собственную кровь ради себя. Без такой гарантии не существует возможности для прочной, исполненной искренности семейной жизни — этой неотъемлемой основы для процветания народа и госу­дарства. Этим, а не эгоистичным произволом мужчины обос­новывается предъявление женщине более строгих требова­ний по сравнению с мужчиной относительно целомудрия до вступления в брак и верности в браке. Если женщина ведет себя вольно, на карту ставится гораздо больше, чем если такую вольность в поведении позволяет себе мужчина".

Благодаря связи наследственного права с деторождением проклятая проблема брака оказывается прочно укорененной в половой жизни, а половая связь между двумя людьми перестает таким образом быть вопросом половой жизни. Внебрачное целомудрие женщины и ее верность в браке нельзя сохранить в долгосрочной перспективе без вытесне­ния сексуального начала из характера женщины, причем вытеснение это должно было быть значительно. Ближайшее последствие этого — требование целомудрия, предъявляемое к девушке.

У примитивных народов, общество которых организова­но уже на частнохозяйственной основе, девушка как в давние времена, так и теперь может жить половой жизнью как ей заблагорассудится. Только вступление в брак обязывало ее к недопущению внебрачных связей[4]. В нашем обществе в качестве условия заключения брака безусловно ставилось требование о девственности. Особенно резкие формы оно приняло в последние десятилетия прошлого века и на рубеже веков. Строгое соблюдение верности замужней женщиной и добрачное целомудрие девушки закладывают на этой стадии два краеугольных камня реакционной сексуальной морали, которые должны, создавая психическую структуру, проник­нутую боязнью сексуальности, служить опорой патриархаль­ных брака и семьи.

Следовательно, идеология является выражением эконо­мических интересов. Но при этом необходимо сказать и о противоречивости процесса. Требование целомудрия, предъ­являемое к девушке, лишает юношу предмета любви. В ре­зультате этого внезапно возникают многочисленные прояв­ления сексуальности, появление которых хотя и не планиро­валось общественным строем, но которые неизбежно являются частью свойственной ему системы половой жизни. Антиподом моногамного брака становится нарушение супружеской вер­ности, столь же старое, как и сам этот брак, девичье целомудрие дополняется существованием проституток, проти­воречащим целомудрию.

Супружеская неверность и женская проституция являют­ся неотъемлемыми составными частями двойной сексуаль­ной морали, позволяющей мужчине как до заключения бра­ка, так и в браке совершать то, в чем она отказывает женщине. Естественные потребности сексуальности приво­дят между тем к ситуации, когда строгая сексуальная мораль достигает результата, противоположного запланированному. Аморальность же в том смысле, как ее понимают реакцио­неры, то есть супружеская неверность и внебрачные половые связи, порождая гротескные социальные явления, развива­ется в двух направлениях — половые извращения и превра­щение сексуальности в нечто вроде платной услуги, оказы­ваемой вне брака.

Так как чувственная сексуальность вне брака попадает в сферу товара, то жертвой этого оказываются нежные отно­шения с партнером, что наиболее отчетливо проявляется в проституции. Например, молодой человек расщепляет свою сексуальность, удовлетворяя чувственность с женщиной из "низших слоев" и, напротив, обращая нежность к девушке своего круга. Следствием такого расщепления любовной жизни и соединения чувственности с добыванием денег являются ее полное принижение и пропитывание жестоко­стью. Это выражается наиболее отчетливо в широком рас­пространении венерических заболеваний и становится, также неумышленно, важной составной частью консервативного социального устройства. Борьба против проституции, вне­брачных половых связей и венерических заболеваний ведет­ся под лозунгом аскетизма, в соответствии с представлением о том, что половые отношения моральны только в браке. Доказательством же гибельности внебрачных сексуальных контактов является их якобы рискованность.

Сами реакционные авторы подтверждают невозможность Применения аскетизма как эффективного средства против венерических заболеваний, но они не указывают правиль­ный путь из тупика брачной морали. Ведь если венерические болезни и порождаются бациллами, то распространением своим они обязаны принижению внебрачной половой жиз­ни, утвердившейся в виде морального контраста, противопо­ставления санкционированным брачным отношениям. Реакционно настроенный сексуальный исследователь, если толь­ко он не порвет со своей средой, должен волей-неволей подкреплять это противоречие идеологическими доводами.

В вопросе об абортах мы также видим противоречия, а за ними — идеологическую опору брачной морали и оглядку на институт брака. В качестве одного из аргументов против отмены параграфа уголовного кодекса, карающего за аборты, выдвигается понятие "нравственности", как то: куда бы, мол, привело нас разрешение абортов, да и вообще, параграф о запрете абортов является препятствием для "необузданной половой жизни". Стремясь добиться прироста населения, достигают обратного результата — постоянного снижения цифр рождаемости. (Известно, что легализация прерывания беременности в Советском Союзе не нанесла ущерба росту населения — наоборот, необходимое социальное попечение, связанное с легальным абортом, обусловило резкий прирост рождаемости.)[5]

Но ведь нужны национальное превосходство и пушечное мясо, и это порождает стремление к повышению численно­сти населения.

Ошибочно было бы полагать, что ведущим мотивом в данном случае является внимание к проблеме роста резерв­ной армии труда. Эта проблема, вероятно, являлась опреде­ляющей раньше, когда безработица небольшой в процент­ном отношении части трудящихся оказывалась чрезвычайно полезной, обеспечивая давление на заработную плату. Но времена изменились.

Массовая безработица в странах Запада, превратившаяся в структурный элемент нашей экономики, обесценила этот побудительный мотив. Недопущение рационального регули­рования рождаемости по причинам непосредственно эконо­мического характера имеет меньшее значение по сравнению с соображениями идеологического, мировоззренческого по­рядка, также, в конечном счете, коренящимися в экономи­ческих интересах.

Итак, как уже говорилось, важнейшее обоснование на­казуемости аборта — ссылка на "нравственность". Утверждают, что если разрешить прерывание беременности, то придется допустить его не только для женщин, состоящих в браке, но и для незамужних. А тем самым якобы одобряются внебрачные связи и отменяется моральное принуждение к заключению брака в случае, если женщина забеременеет, и наносится ущерб институту брака. Следовательно, с идеоло­гической точки зрения, необходимо сохранять сексуальную мораль, несмотря на противоречащие ей факты половой жизни, так как брак является становым хребтом авторитар­ной семьи, а она, в свою очередь, местом производства авторитарных идеологий и авторитарных структур человече­ского характера.

Этим обстоятельством до сих пор пренебрегали в имев­ших место до сих пор дискуссиях по вопросу об аборте. Можно было бы сделать половинчатые выводы, например, разрешить прерывание беременности женщинам, состоящим в браке, но не незамужним. Занять такую позицию означало бы принимать во внимание институт брака. Это возражение было бы правильным, если бы против него не говорил еще один факт, почерпнутый из переплетения сексуальных и идеологических проблем. Основным элементом сексуальной морали является представление о том, что половой акт не может быть независимым от продолжения рода действием, направленным на удовлетворение определенной потребности и достижение наслаждения. Официальное признание сексу­ального удовлетворения помимо задачи продолжения рода одним ударом покончило бы со всеми официозными, в том числе и церковными, представлениями о половой жизни. Например, Макс Маркузе пишет в коллективном труде "Брак" (глава "Предохранение от зачатия в браке"): "Если бы действительно удалось, предписывая женщинам препара­ты для внутреннего употребления, иногда стерилизовать их по их же усмотрению, то самая неотложная задача заключа­лась бы в обнаружении метода популяризации и сбыта этих средств, которые обеспечивают преимущества с точки зре­ния гигиены, но избавляют от неслыханной опасности, гро­зящей сексуальному порядку и морали, даже жизни и куль­туре (читай: "авторитарной жизни и культуре")".

В 1933 — 1945 гг. германский фашизм учел проникнутую этическими мотивами озабоченность Маркузе, либерального сторонника сексуальной реформы, выраженную в 1927 г.  Хотя примерно полторы тысячи стерилизаций в "третьем райхе" не дали преимуществ с точки зрения гигиены, они "избавили от неслыханной опасности (отделение сексуаль­ности от продолжения рода), грозящей сексуальному поряд­ку и морали, даже жизни и культуре" ради преодоления "сексуального большевизма".

С помощью простого расчета мы можем продемонстри­ровать, что в действительности означали эти слова. Ни один патриотически настроенный и озабоченный дальнейшим существованием рода человеческого специалист по сексуаль­ным проблемам не может требовать от женщины-работницы, чтобы она родила, предположим, более пяти детей. Это означало бы право на пять половых сношений на протяже­нии всей жизни, если акт рассматривается только как сред­ство размножения. Природа человека, однако, устроила так, — конечно же, для того, чтобы доставить возможно больше головной боли приверженцам сексуальной реформы, — что человек, во-первых, порождает и сексуальное возбуждение и хочет полового контакта, даже если у него нет документа о браке, и, во-вторых, ощущает это влечение в среднем каждые три дня. Следовательно, если человек не придает большого значения вопросам морали, он совершает между 14 и 50 годами примерно от 3 до 4 тыс. половых актов. Если бы Маркузе хотел только обеспечить увеличение численности расы, ему надо было бы предложить — и добиться реализа­ции этого предложения, — чтобы женщина имела право использовать предохранительные средства в 2 995 случаях, если она не использует их только пять раз, то есть столь часто, сколько нужно было бы, чтобы произвести на свет пятерых детей.

В действительности сторонника сексуальной реформы гнетет не забота о "пяти" актах продолжения рода, а страх того, что человек мог бы и на самом деле, — заметим, с согласия властей — не только желать 3000 актов наслажде­ния, но и совершить их. Почему же его гнетет этот страх?

1. Потому что институт брака не приспособлен к этому естественному факту и, тем не менее, должен быть сохранен как основной элемент семьи — фабрики авторитарной иде­ологии.

2. Потому что он неизбежно оказывается перед комплек­сом вопросов сексуальности молодежи, который, как ему кажется, решается под лозунгами аскетизма и сексуального просвещения.

3. Потому что его теория о моногамной предрасположен­ности женщин, как и человека вообще, потерпела бы жалкий крах, потрясенная биологическими и психологическими фактами.

4. Потому что он в таких условиях пришел бы к тяжелому конфликту с церковью. Маркузе ладит с ней только до тех пор, пока он, подобно Ван де Вельде в книге "Совершенный брак ", пропагандирует эротизацию в рамках брака, не при­водя при этом обстоятельных доказательств того, что его стремления не противоречат церковным догмам.

Общепринятая идеология нравственности является опор­ным элементом авторитарного института брака. Она проти­воречит признанию сексуального удовлетворения и имеет своей предпосылкой отрицание сексуальности. Следовательно, именно от института брака и исходят импульсы, парализую­щие решение вопроса о допустимости абортов.

ГЛАВА IV. Влияние консервативной сексуальной морали

1. "Объективная, аполитическая наука"

Специфический характер идеологической атмосферы, созданной вокруг сексуальных проблем, заключается в от­клонении и принижении сексуального начала, что в процес­се вытеснения сексуальности воздействует в авторитарном обществе на каждого индивида. При этом не имеет значения, какие компоненты сексуальных потребностей охватываются вытеснением, в каких масштабах это происходит и каковы последствия этого процесса в отдельных случаях. Важно, прежде всего, установить, какими средствами для вытесне­ния пользуется "общественное мнение", к которому мы причисляем и консервативную сексуальную мораль, и каких общих результатов оно при этом достигает.

Наиболее характерным и значительным носителем иде­ологии, о которой идет речь, является консервативная сексу­альная наука. Рассматривая отдельно проблемы брака и юно­шеской сексуальности, мы детально исследуем и роль кон­сервативной сексуальной науки, здесь же хотим привести только наиболее типичные примеры моральной предубеж­денности якобы объективной сексуальной науки.

В своей статье "Сексуальная этика" в "Настольном сло­варе сексуальной науки" Маркузе — труде, выражающем точку зрения официальной сексуальной науки, Тимердинг пишет:

"Для всей совокупности взглядов на половую жизнь всегда оказывалась весьма важной общая этическая установ­ка, а предложения по реформе сексуальной сферы почти всегда обосновывались этическими принципами...

"Действительное значение сексуально-этического подхо­да заключается в том, что он учит видеть явления половой жизни в великой взаимосвязи целостного развития личности и общественного строя".

Мы знаем, что когда речь идет об общественном строе, имеется в виду вполне конкретный строй — авторитарный, равно как когда речь идет о развитии личности, то о той, которая сумела приспособиться к этому строю. Но любая официальная сексуальная этика неизбежно занимает пози­цию отрицания сексуальности, пусть даже она в борьбе против реальных явлений половой жизни делает некоторые уступки сексуальному удовлетворению или даже если гос­подствующий класс ведет и поощряет половую жизнь, сколь угодно противоречащую этой официальной этике.

Конечно, некоторые исследователи ввиду внутренней противоречивости своих позиций приходят к выводам, не согласующимся с общественными настроениями. Но этот противоположный естественнонаучный полюс никогда не Проявлял своего существования на практике, никогда не было конкретных акций, выходящих за рамки, установлен­ные реакционным обществом. Это, конечно, должно приво­дить к непоследовательности, даже к абсурдным результатам. Так, Визе пишет:

"За пределами религиозного аскетизма (по крайней мере, в ослабленной форме) существует, особенно в наше время, немало проявлений аскетизма, то есть принципиального воздержания, проистекающего из философских или этиче­ских взглядов, соображений социальной целесообразности, душевной или телесной слабости, препятствующей решению Эротических проблем, из склонности к спиритуализму или из смешения всех этих побуждений с унаследованными религиозными инстинктами. Часто встречается представле­ние, что половые контакты между людьми могут приобрести духовную составляющую только благодаря более или менее строгому аскетизму. В основе таких взглядов всегда лежит пренебрежение к телесной сфере и представление об обособ­ленности духовного начала от телесного, о борьбе между телом и душой. Этот современный аскетизм, часто лишь теоретический или делающий из нужды добродетель, можно лишь в редких случаях приравнять к настоящему религиоз­ному аскетизму. Он часто является весьма слабым результа­том перенасыщения или слишком малой жизненной силы, которая не может перенести пафоса или пестрой смены чувственных переживаний.

Для каждой формы и каждой степени проявления аске­тизма верно наблюдение, в соответствии с которым сильное природное влечение может быть не устранено, а только направлено в другую сторону и преобразовано. Аскетизм "вытесняет" половое влечение. Насколько следует остере­гаться некоторых преувеличений, свойственных школе Фрейда, настолько же придется признать основные идеи его учения о вытеснении сексуального инстинкта в подсознание с помощью аскетизма. Из аскетизма могут возникнуть фана­тизм, перенапряжение, человеконенавистничество, нецело­мудренность фантазии". И далее:

"У здорового человека нет естественного инстинкта воз­держания (не путать с преходящим, временным ослаблением влечения или его охлаждением, наступающими по мере старения), аскетизм, как правило, имеет социальные, а не биологические корни. Временами воздержание представляет собой форму приспособления к неестественным условиям жизни, а иногда — проявление нездоровой идеологии".

Это в целом верные утверждения, но сделать практиче­ские выводы Визе мешает уже то, что он отличает религиоз­ный аскетизм от других его форм, упуская в результате этого из виду, что и религиозный аскетизм проистекает из "склон­ности к спиритуализму", а не из "унаследованных религиоз­ных инстинктов". Признание религиозных инстинктов ос­тавляет для аскетизма — явления, обусловленного в основ­ном социальными причинами, — лазейку с религиозной символикой, через которую он снова может отправиться гулять, хотя его через эту же лазейку уже выгнал наблюда­тельный исследователь, констатировав, что у здорового че­ловека "нет естественного инстинкта воздержания".

Другой этической лазейкой официальной сексуальной науки является манера говорить о придании половым отно­шениям "духовной" и "нравственной составляющей". По­началу чувственность была проклята; она вернулась, подобно фурии, попирая всех, кто соглашался с проклинавшими. Что же было делать с явлением, которое оказалось в столь резком противоречии с "нравственными", то есть проникнутыми аскетизмом и целомудрием, изменениями жизни? Остается только одно: сделать эту фурию "духовной" и "нравствен­ной"! Под "облагораживанием полового влечения" — а это лозунг широких кругов приверженцев сексуальной реформы, — даже если и пользоваться сколь угодно общими оборотами речи, имеется в виду нечто совершенно конкретное, а имен­но: не что иное, как вытеснение или паралич этого влечения. По меньшей мере, что касается конкретного разъяснения их позиции, то приверженцы придания "духовной" и "нравст­венной составляющей" половым отношениям остаются пе­ред нами в долгу.

Для наблюдателя этого противоречия интересен абсурд, возникающий из смешения констатации фактов и сексуаль­ной этики. Так, мы читаем у Тимердинга:

"Если незамужней женщине отказывают в праве на лю­бовь, то и от мужчины следует требовать полового воздержа­ния вплоть до брака. Следует признать, что полное добрачное целомудрие и является состоянием, которое, если дать ему реализоваться, гарантирует человеческому обществу самую высокую степень прочности, а отдельного человека избавит от борьбы с самим собой, окружающим миром и от страданий. Если же требование остается идеалом, достижимым только в редких случаях (подчеркнуто автором), и используется толь­ко для осуждения других, а не в качестве ориентира для собственных действий, то достигается немногое. Сначала идея целомудрия должна была бы получить всеобщее преоб­ладание как индивидуальная этическая норма, что, однако, казалось все более бесперспективным с исчезновением про­стых жизненных условий прежних времен и уменьшением возможности заключить брак сразу после достижения поло­вой зрелости. Простое социально-этическое требование, проникнутое стремлением служить возможно более прочной защите семьи, слишком легко отвергается индивидом, кото­рый видит в нем лишь досадное принуждение...

Примечательно, насколько несостоятельным оказалось это воззрение по отношению к ситуации, порожденной ус­ловиями современной жизни, превращаясь почти в фарс в процессе действительного отправления правосудия".

Мы внезапно сталкиваемся с такими проявлениями не последовательности в логической аргументации: если жен­щина должна быть до брака целомудренной, почему бы не предъявить такое же требование мужчине? Правильно! Воз­можность добиться осуществления идеи целомудрия как индивидуально-этической нормы (?) все более убывает. Вер­но! Но эта идея целомудрия должна была бы пробить себе дорогу, хотя это воззрение оказалось несостоятельным и превратилось в фарс. Мы слышали также, что "добрачное целомудрие... гарантирует... обществу самую высокую сте­пень прочности". Как правило, эти утверждения остаются бездоказательными. Они представляют собой типичные пу­стые фразы, правда, имеющие смысл, если речь идет о прочности авторитарного общества. Мы уже пытались пока­зать это. Далее:

"Гигиеническая оценка половой жизни осуществляется по двум расходящимся направлениям. С одной стороны, в до­казательство определенной позиции приводятся факты ущерба здоровью, в том числе душевному, связанные с насильственным подавлением полового влечения, а следова­тельно, выдвигаются требования обеспечить человеку здоро­вую половую жизнь, соответствующую его предрасположен­ности, но не зависящую от материальных условий его жизни. С другой стороны, решительно берется под защиту безвред­ность полного воздержания, при этом указывается на опас­ности, связанные с нерегулируемыми половыми сношения­ми. Имеются в виду действительно очень распространенные и губительные венерические болезни... Единственным на­дежным средством против них является на деле полное половое воздержание. Но так как его можно потребовать, конечно, только в исключительных случаях, следует возвра­щение к идеалу полового сношения, осуществляемого при строгой моногамии. Желаемая цель была бы практически до­стигнута посредством полного осуществления этого идеала. (Выделено автором.) Венерические болезни быстро сошли бы на нет. Но и этот идеал едва ли будет когда-либо осуще­ствлен (выделено автором), и мало чему поможет также сохранение заключенного брака в чистоте, так как самые большие опасности заражения встречаются до брака. Полез­ным поэтому может быть только общее ужесточение мораль­ных требований, предъявляемых к половым отношениям, чтобы, по меньшей мере, избежать неосторожных сексуаль­ных контактов с частой сменой партнеров.

Вероятно, можно было бы подумать даже и о том, что освобождение полового акта, покоящегося на сильной личной склонности, от принуждения, под воздействием которого он находится как ввиду воззрений, господствующих в буржуазном обществе, так и благодаря законодательству, благоприятст­вовало бы возникновению связей, сохраняющихся на протяже­нии длительного времени. Оно устранило бы открытую и тайную проституцию и тем самым уменьшило бы риск не только венерических заболеваний, но и других физических и душевных недугов. Не следует, во всяком случае, отрицать, что лиц обоего пола, склонных к вступлению в половую связь, никогда нельзя было удержать от следования своим влечениям, выдвигая требования морального характера. Возможно, к чем большей тайне  им приходилось стремиться, чтобы следовать видимости приличий, в тем более необузданной форме они это делают. С другой стороны, вполне может быть закреплен идеал совершения полового акта только с одним человеком и поиска у него на протяжении длительного периода полного телесного и душевного удовлетворения — ведь вопрос заклю­чается не в том, чтобы считать счастливыми только тех, кому удается жить такой жизнью".

Мы видим, что консервативный приверженец сексуаль­ной реформы сам близко подходит к практическому реше­нию проблемы бедственного состояния сексуальной сферы, но он не может освободиться от идеологии моногамного брака. Она тяжким грузом давит на его оценку, загоняя в тупик: "с другой стороны, вполне может быть закреплен идеал..." ведь можно "считать счастливыми только тех, кому удается жить такой жизнью". Такое могло бы быть, но кому это удалось? И не возвестил ли сам специалист по сексуаль­ной этике фиаско этого идеала? Противоречие и здесь объ­ясняется тем, что постановка идеала обусловливалась эконо­мическими и сексуально-экономическими факторами.

При таких колебательных движениях от идеологии цело­мудрия к идеологии брака между этими крайними точками разверзается нечто вроде чудовищной пропасти — "венери­ческие заболевания", с которыми нельзя справиться, потому что они представляют собой противоположность брачной морали и идеологии целомудрия. Хотя сам автор и говорит, что "освобождение полового акта... от принуждения (реак­ционных воззрений и законодательства)... благоприятствова­ло бы возникновению связей, сохраняющихся на протяже­нии длительного времени... уменьшило бы риск возникно­вения венерических заболеваний", но от "нравственного порядка" и "принуждения" отказаться нельзя (мы говорим это со всей серьезностью!), так что остается только "общее ужесточение моральных требований". Поэтому обеспокоен­ный специалист по сексуальной гигиене Грубер констатиру­ет:

"Сладострастие созданий смешано с горечью. Прочитав­ший эти страницы уже нашел немало подтверждений словам мастера Экхарта. И тем не менее мы совсем еще не говорили с должной обстоятельностью о злейших бедах, которые мо­жет принести половой акт".

"Сладострастие созданий смешано с горечью". Это вер­но. Но никому, кто утверждал это, не пришло в голову спросить себя, каковы корни этой горечи — общественные или биологические. Латинская фраза "Omni animal post coitum triste" ("Всякое животное печалится после соития") стала научной догмой. Следует знать, что такие слова, изре­ченные авторитетами, столь глубоко входят в мир чувств тех людей, которые с благоговением внемлют какому-нибудь Груберу, что они не только искажают собственные восприя­тия, противоречащие сказанному, но и, кроме того, затума­ненные и одурманенные высокопарными фразами, отказы­ваются от всякого самостоятельного мышления, которое их безошибочно привело бы к вопросу об общественной ситу­ации, в которой сладострастие должно смешиваться с го­речью.

Надо попытаться возможно живее представить себя на месте некоего подростка, переживающего период полового созревания. Он читает, например, нижеследующий текст именитого сексолога Фюрбрингера: "Новые задачи ставит юношеский возраст перед врачебной оценкой венерических заболеваний с их опасностями ущерба, вызываемого обрат­ным воздействием на общее состояние организма, а также инфекцией. Не является более тайной тот факт, что боль­шинство молодых людей в наших культурных государствах вступают в половые связи уже до брака. Мы не высказыва­лись по поводу вопроса, насколько и в каком объеме эти привычки должны быть терпимы, чтобы не сказать, одобре­ны (!!) обществом".

Юноша воспринимает следующие внушения:

1. Заключение врача, то есть нечто, вызывающее вели­чайшее уважение у непрофессионала, гласит, что половой акт "вредит общему состоянию организма". Тот, кто видел, как молодые люди реагируют на подобные утверждения, как эти сентенции ввергают их в ад сексуального конфликта, в неврозы и ипохондрию, как в сочетании с детскими пережи­ваниями эти фразы превращаются в повод для формирова­ния невроза, согласится с нами, что против подобного рода "авторитетных" суждений надо не только протестовать, но и оказывать им практическое противодействие.

2. Врач констатирует, что половое сношение может при­вести к заражению. Грубер утверждает, что подозрительна всякая женщина, вступающая во вне- или добрачную поло­вую связь. Можно было бы дать совет вступать в половые сношения только с тем, кто хорошо знаком или к кому питаешь нежные чувства. Можно, кроме того, договориться с партнером о соблюдении верности на то время, пока сохраняется связь, или о том, чтобы после полового акта с другим партнером на протяжении нескольких недель не иметь сношений с основным. Возможны были бы и другие советы. Что же в таком случае остается от ссылок на нрав­ственность?

Поскольку Грубер, Фюрбрингер и другие исследователи, которым присущ подобный склад ума, рассматривают любую внебрачную половую жизнь через очки посетителя публич­ного дома, как когда-то сказал Энгельс, постольку они действуют вполне в духе реакционной сексуальной идеоло­гии. Это тем более верно, если результатом их рассуждений оказываются следующие "нравственные" предостережения:

"Ввиду того, что проституция отвратительна и опасна, — пишет Грубер, — некоторые чувствуют искушение к поискам удовлетворения в так называемых "отношениях" до тех пор, пока не будут в состоянии заключить брак. Но им надо было бы усвоить следующее: такие отношения могли бы предоста­вить полную безопасность от заражения только в том случае, если один из их участников — девушка, до этих пор сохранявшая невинность, и если с обеих сторон строго соблюдается верность, ибо при нынешнем распространении венерических заболеваний всякие полигамные отношения, как уже подчеркивалось, в высшей степени опасны. Не приходится, однако, надеяться на верность девушки, которая с легким сердцем соглашается на такую связь, может быть, даже за вознаграждение, пусть и в сколь угодно завуалиро­ванной форме. Если она, что нередко бывает, уже переходила из рук в руки (!), то она будет едва ли менее опасна, чем та, которая открыто занимается проституцией. Молодому чело­веку, преисполненному стремления к высокому, следовало бы страшиться и того, что сожительство с девушкой, стоящей на низком уровне духовного и душевного развития, не по­нимающей его целей и знающей лишь примитивные удо­вольствия, может снизить его собственный культурный уро­вень. Такие "любовные отношения" означают гораздо боль­шее душевное загрязнение, нежели эпизодическое посещение проституток — действие, являющееся, по сути, удовлетворе­нием естественной потребности, вроде посещения обще­ственной уборной".

Но чтобы с самого начала исключить выход, заключаю­щийся в половом акте с "нетронутой девушкой", уже на следующей странице предлагается подлинный перл сексу-ально-моралистской мысли:

"Побудить к вступлению во временные "любовные отно­шения" порядочную девушку, которой присущ благородный образ мыслей, — безответственное начинание, если тот, кто это делает, отдает себе полный отчет относительно своих конечных намерений".

И далее:                                      

"Я не хочу говорить о том, что уже лишение девственно­сти как таковое приносит девушке ущерб, затрудняя ей последующее вступление в брак, так как мужчина, руковод­ствуясь вполне верным инстинктом, предпочитает в качестве супруги женщину, не утратившую невинности (sic!).

Главное же в том, что утрата девственности не обходится без нанесения вреда или глубокой раны женской душе. Желание материнства является прирожденным для нормаль­ной женщины. Половой акт делает ее полностью счастливой только в том случае, если он открывает ей надежду стать матерью. Тот, кто с помощью жалких приемов склоняет женщину к половому сношению, отнимает у нее момент высочайшего переживания счастья, который принес бы ей честный брак и первые поистине бесконечные объятия двух любящих существ".

Так в интересах сохранения института брака "делаются научные заключения". Половой акт осчастливит женщину только в том случае, если с ним будет связана перспектива стать матерью. Нам известно такое же мнение, являющееся результатом анализов фригидных женщин, отвергающих сексуальность. Как же на деле выглядят "первые поистине бесконечные объятия... в честном браке", мы узнаем в про­цессе лечения женщин, заболевших в "честном браке".

Кто лучше славного университетского профессора под­ходил бы для такого воздействия на массы с позиций сексу­альной морали? Авторитарное общество весьма искусно в выборе своих проповедников.

Наиболее красноречивым примером опасного использо­вания научного авторитета в интересах реакционной идео­логии было утверждение Грубера о том, что воздержание совсем-де не вредно. Напротив, оно в высшей степени полезно, так как благодаря ему происходит всасывание се­мени, что означает "поступление белка". "И уж совершенно не следует думать о вредности удержания семени в теле, ведь семя не является вредным продуктом, не относится к числу отходов, образующихся в процессе обмена веществ, в отли­чие от мочи или экскрементов". Правда, у Грубера есть еще некоторые сомнения относительно возможности ничем не завершить эту бессмыслицу. Поэтому ниже мы читаем сле­дующее:

"Так как всасывание семени полезно только в том случае, если его количество не превышает определенного предела, то можно было бы думать, что излишек может оказаться вредным. Опровергая эти возражения, надо обратить внима­ние на то, что природа благодаря непроизвольным ночным семяизвержениям — а это совершенно нормальное явление, если оно не происходит слишком часто, — заранее позабо­тилась о том, чтобы не было чрезмерного скопления семен­ной жидкости. Надо учесть также то, что выделение семени снижается само собой, если не используется сексуальный механизм. В этом смысле яички ведут себя точно так же, как и другие инструменты тела. Если они не используются, то уменьшается прилив крови к ним, а если уменьшается прилив крови, то снижается их питание и вся жизненная сила этих органов. (Выделено мной.) Это также предотвращает вред".

Эти рассуждения следует прочитать со всем вниманием, которого они заслуживают. То, что Грубер высказал здесь открыто и честно, содержится втайне в этической ориента­ции всей реакционной сексуальной науки. В интересах нрав­ственного порядка, культуры, народа и государства пропа­гандируется атрофия сексуального аппарата. Если бы мы отважились бездоказательно утверждать нечто подобное, мы были бы недостойны взгляда ученого. То, о чем пишет Грубер, представляет собой ядро реакционной сексуальной идеологии — это сексуальная атрофия! После сказанного больше не приходится удивляться тому, что примерно 90% женщин и 60% мужчин страдают сексуальными расстройст­вами, а неврозы стали массовой проблемой.

Если обнадеживают поступлением белка, семяизверже­ниями и атрофией яичек, то не хватает разве что кастрации в качестве активного мероприятия. Но тогда и сама столь "объективная" наука лишилась бы того, чего следует избе­гать в интересах "прогресса человечества" и "повышения уровня культуры"! Это цветок нашей "культуры" произрос в форме стерилизации, практикуемой фашистами.

Так как труд Грубера "Гигиена половой жизни "был издан тиражом в 400 тыс. экземпляров и его читают, по меньшей мере, миллион человек, преимущественно молодежь, можно легко представить себе, что книга оказала значительное воздействие на общество. Она вызвала, по меньшей мере, столько же заболеваний неврозами и импотенцией, сколько и внешних болезненных проявлений.

Могут возразить, что цитирование именно Грубера явля­ется злонамеренным действием, ведь большинство исследо­вателей сексуальных проблем не идентифицируют себя с ним. Другие представители этой науки подчеркивали значе­ние сексуальности. Позволительно, однако, будет спросить:

кто из исследователей сексуальных проблем, якобы не ото­жествляющих себя с Грубером, написал работу, направлен­ную против него и призванную парализовать воздействие его идей? Я не говорю в данном случае об исследованиях, превращающихся в пыль в научных журналах и посвящен­ных, например, причинам и сущности поллюций или она­низма. Речь идет о последовательном превращении научных, убеждений в соответствующие действия, например публика­ции брошюр, способных противодействовать псевдолитера­туре, точнее, халтуре на сексуальные темы. А ведь ее фабри­куют в сотнях тысяч экземпляров бессовестные врачи, ни­чего не понимающие в предмете, о котором они пишут. Как показывает объем сбыта подобной продукции, жадное стрем­ление непросвещенных масс к знаниям в сексуальной сфере, к обретению некоторой ясности в неразберихе, в которой они нередко гибнут, приносит великолепный доход. Воплям:

"Осторожно, венерические заболевания!", жупелу "онаниз­ма" или мнимым интересам культуры, используемым в ка­честве приманки, нельзя противопоставлять эзотерические трактаты. Нельзя отговариваться необходимостью солидар­ности между коллегами и "сословными интересами". Нет, дело совсем в другом. Тот, кто не солидаризируется с ясными и однозначными высказываниями Грубера, так как должен отвергнуть их из-за несовместимости с наукой, конечно, колеблется и не проявляет последовательности, не додумы­вая до конца и не высказывая свои правильные взгляды и научные убеждения. Такие действия вывели бы его из состо­яния консервативной ограниченности познания, а тем са­мым увели бы с определенной позиции, занимаемой в обще­стве. На такой риск, как известно, идут неохотно.

Правда, не было недостатка в попытках объявить войну воззрениям вроде тех, которые проповедует Грубер, но по­ловинчатость этих намерений свидетельствовала о робости авторов. Бывало, что полемика исчерпывалась и общими местами.

Вот пример:

"Чтобы более справедливо оценить характер сексуальных процессов и избежать слишком легко объявляемого им об­щественного бойкота, желательно и более широкое распро­странение знаний физиологических и психических основ половой жизни. Большое значение для познания собствен­ных душевных движений и поведения, на которое они вли­яют, может иметь знакомство с надежными научными фактами. Следует верить, что прогресс культуры, если он будет распространяться не в отдельных проявлениях, а в своем целостном содержании, в конечном счете, приведет не к одичанию половой жизни, а к ее утонченности и облагораживанию".

Итак, следует желать (а, скажем, не требовать) знания основ половой жизни, "знакомство с... научными фактами" может иметь большое значение (а не имеет большое значе­ние), "следует верить"... "Одичание" нравов, "утонченность и облагораживание" и т.д. Пустые фразы!

Но этим убожество не исчерпывается. Даже констатация фактов и построение теории остаются в плену морализатор­ства, что свойственно многим авторам, которые при рассмот­рении других областей не подвержены воздействию консер­вативных пристрастий. Это и неудивительно, так как реак­ционная сексуальная идеология наиболее распространена и имеет самые глубокие корни.

Известно, что охлаждение сексуального чувства женщи­ны имеет в своей основе недостаточную влагалищную чув­ствительность и что вагинальное возбуждение и способность к оргазму появляются у женщины, если устраняется вытес­нение общей и вагинальной эротики. Пауль Крише написал популярную брошюру "Целина любви" — "социологию по­ловой жизни". В ней мы читаем о вагинальной анестезии:

"Единственным возбудителем наслаждения женщины является клитор, а не внутренняя поверхность влагалища и матки наряду с ним, как еще и сегодня нередко утверждают даже ученые и врачи. Ведь предварительным условием до­стижения чувства блаженства является наличие набухающих телец и окончаний Краузе, а они имеются только в клиторе. Следовательно, ни матка, ни внутренняя сторона влагалища не могут быть носителями ощущения сексуального наслаж­дения, тем более что они не только служат для оплодотворе­ния, а образуют, кроме этого, родовой путь для появления на свет зрелого плода жизни. Чтобы не превратить роды в непереносимую муку, природа сделала набухающие тельца женщины меньше... так что выход влагалища стал нечувст­вительным к родам... В результате природа вызвала конф­ликт, который она не смогла урегулировать на всем протя­жении истории человечества, конфликт, заключающийся в том, что она, чтобы сделать возможными роды, лишила выход влагалища чувствительности и тем самым воспрепят­ствовала желаемому осчастливливайте женщины при поло­вом акте".

Тот факт, что среди представителей германской расы "по меньшей мере, 60 % женщин, регулярно совершая половой акт, никогда или только изредка испытывают сексуальное блаженство" (sic! Остальные, значит, испытывают его, но каким же образом — ведь природа устроила все по-друго­му?), Крише объясняет якобы значительным смещением клитора и влагалища. В конце концов, сексуальная функция объясняется функцией сохранения рода, как это весьма часто делают представители официальной сексологии, но страни­цей ниже вновь дает себя знать влияние консервативной морали:

"Наиболее благоприятный возраст материнства для жен­щины —первая половина десятилетия между 20 и 30 годами. Созревание яйцеклеток начинается, однако, уже у 14-летних девушек. Поэтому, чтобы предохранить от преждевременной беременности, природа установила низкий уровень сексу­альной возбудимости у девушек, только входящих в пору полового созревания".

Остается непостижимым, почему природа оказалась столь неискусной, что переместила созревание яйцеклеток на 25-й год жизни. Но еще менее понятно, почему природа не дала этой защиты немалому количеству девушек, которые, несмотря на все предвидение современного Бога, то есть "природы", тяжело страдают от половых возбуждений. И как особенно мучительное мы должны воспринимать то обстоя­тельство, что девушки начинают онанировать не в 14 лет, что уже трех- и четырехлетние девочки мастурбируют и играют в куклы, испытывая желание иметь детей от своих отцов, хотя природа сочла приемлемым для зачатия только 25-й год. Не может ли "природа" оказаться на деле, если приглядеться внимательнее, особым экономическим положением женщи­ны в нашем обществе и соответственно этому добропорядоч­ным "нравственным" чувством? Ведь как же быть в этом случае с 14-летними негритянками и хорватками? Несомнен­но, о них природа забыла.

Такие теоретические построения являются объективно не чем иным, как методами отвлечения научного интереса от истинных социальных и психических причин сексуальных нарушений. Преимущественно или исключительно биологиче­ское понимание полового влечения как средства сохранения вида является одним из методов вытеснения, которым пользуется консервативная сексуальная наука. Это принятие со­хранения вида за основу представляет собой телеологический, то есть идеалистический, способ рассмотрения. В основу процесса кладется цель, которую неизбежно должна преследовать некая надмирная инстанция, если универсуму не суждено чисто логически превратиться в бессмыслицу. Такой подход вновь вводит метафизический принцип и, следовательно, находится в плену религиозных или мисти­ческих представлений.

2. Брачная мораль как тормоз любой сексуальной реформы

Хелене Штеккер

Мы пытались показать в предыдущем разделе, что тупи­ком традиционной сексуальной реформы оказывается при­верженность представлению о якобы биологически, на са­мом же деле экономически обоснованном институте брака, что из идеологии брака, с помощью которой авторитарное общество непосредственно воздействует на всю ситуацию в сексуальной сфере, шаг за шагом логически вытекает бедст­венное состояние этой сферы. Лучшие, наиболее прогрес­сивные приверженцы сексуальной реформы оказываются несостоятельными и обреченными на бесплодие именно в этом пункте, хотя в остальном они выдвигают тезисы, вполне верные с точки зрения сексуальной экономики.

Немецкое движение за сексуальную реформу разгромле­но. Но во всех остальных странах оно делает успехи, хотя и отягощено всеми противоречиями, вытекающими из отри­цания юношеской сексуальности. Нижеследующее рассмот­рение проблемы можно без труда применить к любой разно­видности либеральной сексуальной реформы.

"Немецкий союз защиты матерей и сексуальной рефор­мы", вдохновителем которого была Хелене Штеккер, выпу­стил свои "Директивы "(приняты собранием делегатов союза в Берлине 25 — 26 ноября 1922 г., опубликованы в издатель­стве "Verlag demeuen Generation"). Воспроизведем отдель­ные тезисы этого издания, с которыми, в принципе, можно солидаризироваться с точки зрения сексуальной экономики.

1. Содержание и цель движения

Движение в защиту матерей и сексуальной реформы вырастает на почве радостного, жизнеутверждающего миро­воззрения. Оно проистекает из убежденности в высшей ценности, святости и неприкосновенности человеческой жизни.

Наше движение хочет сделать жизнь и отношения в ней между мужчиной и женщиной, между родителями и детьми, вообще между людьми богатыми и плодотворными насколь­ко возможно.

Поэтому наша задача — нести во все более широкие круги населения сознание того, как отвратительны обще­ственные отношения и этические воззрения, терпящие и поощряющие проституцию и венерические заболевания, сексуальное лицемерие и вынужденное воздержание.

Запутанность господствующих ныне нравственных оце­нок, вытекающие отсюда личные страдания и социальное зло требуют устранения. Решить же эту задачу можно не лечени­ем симптомов, а только посредством радикального искоре­нения действительных причин.

Но наше движение хочет служить совершенствованию индивидуальной и социальной жизни не одним лишь устра­нением различных зол, а с помощью позитивного воздейст­вия на общественную ситуацию. Оно хочет поддерживать и укреплять жизнь и радость жизни.

Мы стремимся защищать жизнь прежде всего у ее истоков, позволить ей стать сильной и чистой. Это значит защищать материнство, превратить сексуальность человека в мощный инструмент не только продолжения рода, но и поступательного развития и в то же время радости бытия, более высокой и облагороженной ценностями культуры. Сексуальная реформа — вот содержание и цель наших стремлений.

2.Общий принцип нравственности

Предпосылкой оздоровления человеческих сексуальных отношений является безусловный разрыв с теми современными воззрениями на нравственность, в основе которых  лежат заповеди, основанные как на произвольных положениях, сформулированных человеком, так и на традициях, уходящих корнями в прошлое. Учение о нравственности следует также в значительной степени основывать на дости­жениях развивающейся науки. Мы не должны бездумно позволить и далее существовать в качестве нравственного требования тому, что в действительности было правильно только для своего времени или служило лишь интересам господствующих классов. Пробным камнем для проверки нравственности какого-либо морального положения являет­ся, с нашей точки зрения, лишь его пригодность для того, чтобы сделать человеческую жизнь, то есть социальное со­существование, более богатым, гармоничным и свободным от зол!

Поэтому мы отклоняем противопоставление тела и духа человека. Мы не хотим, чтобы естественное половое влече­ние клеймилось как "грех", чтобы против "чувственности" боролись как против чего-то низменного или животного, а "преодоление плоти" возводилось в ранг нравственного принципа! Напротив, человек является для нас единым чув­ственно-духовным существом, духовные и телесные склон­ности которого имеют равное право на здоровое развитие, равное право на поощрение и заботу.

Заповеди нравственности — это лишь требования, кото­рые с необходимостью вытекают из обусловленности равно­правного и мирного сосуществования, гарантирующего всем людям возможно более благоприятные условия формирова­ния и развития их способностей и сил. Нравственным для нас является то, что при имеющихся условиях в соответствии с нашим максимально возможным пониманием ситуации служит развитию индивида в личность, движению общества к более высоким и совершенным формам бытия.

3. Сексуальная этика

Мы видим, что господствующие в нашем обществе эти­ческие воззрения, наши общественные отношения порожда­ют неискренность в сфере половых отношений, вынужден­ное воздержание, телесные заболевания, другие недуги и способствуют их развитию. Поэтому мы считаем своей зада­чей донести до широких социальных кругов понимание невыносимости этих отношений и запутанности этих воззре­ний. Наша задача заключается и в самой решительной борьбе против этих отношений и взглядов. Мы не хотим, чтобы "добродетель" принимали за "воздержание", не хотим, что­бы для мужчины действовала другая мораль, нежели для женщины.

Половой акт как таковой не является ни нравственным, ни безнравственным. Порожденный сильным природным влечением, он становится таким или другим только под действием мышления и сопутствующих развитию человека обстоятельств. Значение сексуальности не исчерпывается, конечно же, ее важнейшей ролью — продолжением рода. Напротив, половая жизнь, соответствующая сущности чело­века и его потребностям, является предпосылкой внутренней и внешней жизненной гармонии. Эта половая жизнь пред­полагает существование второй воли, действующей в том же направлении, что и воля данного человека, то есть сущест­вование личности, завоевываемой силой влечения. В этом случае любовная жизнь и раскрывает всю полноту новых возможностей жизни и переживания, открывает пути к уг­лублению и облагораживанию познания человека и взгляда на собственную жизнь. Это единственный путь к полному творческому формированию человеческого бытия и сущест­ва в результате материнства и отцовства.

Мы цитировали тезисы "Директив" столь подробно по­тому, что в значительной степени солидаризируемся со ска­занным, а также для того, чтобы яснее показать противоре­чие, которое рассмотрим ниже.

В главе "Содержание и цель движения" подчеркивается необходимость "радикального искоренения действительных Причин" бедственного положения в сексуальной сфере, в других главах верно отмечается, что "нравственность" слу­жит интересам определенных классов, а утверждение о том, что "половая жизнь, соответствующая сущности человека и его потребностям, является предпосылкой внутренней и внешней жизненной гармонии", полностью соответствует результатам сексуально-экономических исследований. Но уже в формулировку о том, что все это — "единственный путь к полному творческому формированию человеческого бытия и существа в результате материнства и отцовства", вкрадывается недоказанный и недоказуемый тезис, являю­щийся прелюдией к положению, одним ударом опровергающему все сказанное до сих пор. Речь идет о пункте (он не приводится в тезисах), в котором обнаружило свою несосто­ятельность все предыдущее рассмотрение половой жизни в сфере проблемы молодежи и брака.

"Мы считаем необходимым, чтобы молодежь обоего пола была закаленной, чтобы она воспитывалась в духе самодис­циплины, уважения к противоположному полу и понимания своих задач, чтобы, в особенности, молодые мужчины заранее учились уважать человеческое достоинство женщины, ее ду­шевную жизнь и влечения и поступали в соответствии с этим. Поэтому мы требуем воздержания до достижения полной физической и духовной зрелости. Мы признаем, тем не менее, естественное право взрослого и сознающего свою ответст­венность человека, будь то мужчина или женщина, на поло­вую жизнь в соответствии с его предрасположенностями и склонностями и по свободному согласию с его партнером при условии, что половой акт совершается с сознанием возможных последствий и без нарушения прав других личностей (например, на сексуальную верность)".

Мы видим здесь следующие противоречия со сказанным ранее:

1. Уважение "человеческого достоинства" женщины. Из следующего же предложения становится ясно, что при этом не имеются в виду старые, враждебные сексуальности, пус­тые фразы, касающиеся сексуальности женщины.

2. "Поэтому мы требуем воздержания до достижения полной физической и духовной зрелости". Нет конкретного исследования вопроса о том, почему сегодня, в этом обще­стве, половой акт означает для женщины нарушение ее человеческого достоинства. Говорится ли это "в общем", абстрактно? Далее, не указано конкретно, когда можно рас­сматривать молодежь как физически и духовно зрелых лю­дей, какие критерии существуют для этого. Ведь в наших широтах юноша и девушка физически созревают для опло­дотворения и деторождения в среднем на 14 — 15-м году. Развитие же духовной зрелости юноши или девушки зависит, главным образом, от их прежнего и нынешнего окружения. Уже здесь мы видим множество противоречий, которые ни в коей мере не разрешаются с помощью общей формулиров­ки о физической и духовной зрелости.

3. Признание естественного права "взрослого и сознаю­щего свою ответственность человека" (когда человек стано­вится "взрослым", когда "сознающим свою ответствен­ность", сознает ли свою ответственность 16-летний рабо­чий?)... на половую жизнь в соответствии с его предраспо­ложенностями и склонностями... при условии, что половой акт совершается без нарушения прав других личностей (на­пример, на сексуальную верность). Это значит, что супруг имеет право на тело супруги, и наоборот. Какое право? То, которое ему предоставлено юридическим институтом брака, и более никакого. Следовательно, мы имеем дело с точкой зрения, которая никоим образом не отличается от реакцион­ных правовых взглядов, которая представляет непосредст­венные экономические интересы, и именно от их влияния и хотят авторы "Директив" освободить сексуальность.

Рассмотрим теперь следующее противоречие:

"Мы видим суть брака и его "нравственности "не в том, что они исчерпываются выполнением определенных формаль­ностей, а именно это большей частью и имеет место сегодня. В соответствии с нынешними взглядами, если только соблю­дена предписанная форма, не принимается во внимание образ мыслей, приведший к заключению брачного союза. Приверженцы этих взглядов не задаются и вопросом о том, будут ли и как будут выполняться обязанности, вытекающие из брака. В соответствии с этими взглядами единственно "нравственными" объявляются все любовные отношения, оформленные надлежащим образом, все же остальные клей­мятся как "безнравственные", и происходит это без провер­ки их внутренней обоснованности, их ценности и воли к принятию на себя ответственности, свойственной этим от­ношениям. Наконец, согласно этим взглядам, брак сохраня­ется с помощью юридического принуждения и в том случае — разве только он уже не расторгнут фактически или прекра­щены отношения между супругами, — если даже совместная жизнь воспринимается самими его участниками как бес­смысленная и бесцельная и превратилась в мучительное стеснение".

Но далее читаем:

“Мы рассматриваем юридически признанный моногамный брак как высшую и желательную форму сексуальных отноше­ний между людьми, как наиболее пригодную для упорядоче­ния полового общения в длительной перспективе, создания семьи на здоровой основе, обеспечения сохранения челове­ческого сообщества. Мы, однако, не отрицаем и того, что строго моногамный брак, заключаемый на всю жизнь, по­всюду и всегда сохранялся и сохраняется лишь как идеал, достижимый для немногих. Гораздо большая часть половой жизни на деле протекает до и вне брака. Как по духовным, так и по экономическим причинам брак, закрепляемый законом, не в состоянии вместить в себя все и любые возможности обоснованных любовных отношений, то есть превратить все эти случаи в продолжительный "моногамный брак".

Итак, выступая в пользу "юридически признанного мо­ногамного брака" (признанного кем?), "не отрицают и того", что "моногамный брак, заключаемый на всю жизнь, повсюду и всегда сохранялся и сохраняется лишь как идеал, достижи­мый для немногих" и большая часть половых актов на деле совершается вне брака. Принципиальная защита института брака не позволила даже на самом общем уровне поразмыс­лить о его истории и общественной функции. Моногамный брак провозглашается самой лучшей формой сексуальных отношений, хотя тут же констатируют и противоположное. Поэтому само собой разумеется, что реформаторские наме­рения исчерпываются в общих, ничего не говорящих поло­жениях, например:

"Поэтому мы выступаем за:

а) сохранение юридически признанного брака на основе подлинного равноправия полов, поощрение экономических возможностей для заключения брака, но вместе с тем и обеспечение посредством воспитания духовных возможно­стей для брака и выполнения родительских обязанностей, а также с помощью совместного воспитания полов и других пригодных мер для лучшего и более глубокого "душевного самопознания" противоположного пола;

б) расширение законных возможностей расторжения брака при исчезновении предварительных условий, привед­ших к его заключению, или если брак не может более удовлетворять условиям, требующимся для длительной со­вместной жизни (в особенности при замене принципа задол­женности как предпосылки расторжения брака принципом расшатывания);

в) нравственное и юридическое признание связей, несу­щих в себе сознание ответственности за выполнение обязан­ностей, вытекающих из факта таких связей и доказывающих волю к выполнению этих обязанностей — также и в том случае, если не соблюдены юридические формальности;

г) борьбу против причин "проституции" с помощью медицинских мер, а также с помощью мер духовного и экономического воздействия.

Мы видим здесь следующие противоречия:

1. "Подлинное равноправие полов" в авторитарном об­ществе — пустая фраза. Предпосылками осуществления такого равноправия являются экономические условия, осно­ванные на принципах рабочей демократии, и предоставление права распоряжаться собственным телом. Но тем самым и брак перестает быть браком.

2. "Поощрение экономических возможностей для заклю­чения брака" является при существующих условиях бессо­держательной фразой. Кто должен поощрять? Общество, в структуру которого специфическим образом входит сущест­вование резервной армии труда?

3. "Воспитание... для брака" — но ведь оно происходит непрерывно, начиная с детства, и "Союз" был основан для того, чтобы бороться против последствий этого воспитания. Организация, которая, как мы еще в дальнейшем подробно покажем, для сохранения брака требует вытеснения сексу­альности, с самого начала приходит в противоречие с целями "совместного воспитания полов" и более глубокого "душев­ного самопознания", если эти положения снова не должны стать бессодержательными фразами.

4. "Расширение законных возможностей расторжения брака" само по себе является полумерой, ведь экономиче­ское положение женщины и детей таково, что развод эконо­мически невозможен, и тогда "расширение" закона ничего не дает массам. Сначала должны измениться производствен­ные отношения таким образом, чтобы со временем стали возможными экономическая самостоятельность женщины и социальное попечение о детях, тогда расторжение сексуаль­ного сообщества не будет сопряжено с какими-либо трудно­стями внешнего порядка.

5. "Борьба против причин проституции". Этими причи­нами являются безработица и идеология целомудрия, вну­шаемая девушке из мелкобуржуазной семьи. Борьба же про­тив этого требует большего, чем медицинские мероприятия. Кто должен их осуществлять? То же самое реакционное общество, которое не может справиться с безработицей и не имеет права отменить идеологию целомудрия?

Бедственное состояние сексуальной сферы нельзя исп­равить такими средствами, оно представляет собой важную составную часть существующей общественной структуры!

Огюст Форель

Среди социалистических исследователей половых про­блем никто, конечно, с такой силой не подчеркнул ущерб гигиенического характера от превращения сексуальной фун­кции в объект купли-продажи, как Огюст Форель. Он верно увидел все принципиальные трудности половых отношений, проистекающие из авторитарного образа жизни, не добрав­шись, правда, до более глубоких экономических корней бедственного состояния сексуальной сферы. В соответствии с этим его констатации завершаются жалобами, а не после­довательным доведением размышлений до конца, и добро­желательными советами насчет того, что следовало бы сде­лать для ликвидации недостатков, вместо познания специ­фических зависимостей убожества сексуальной сферы жизни общества от господствующей социальной структуры.

Мировоззренческая робость — а ничего другого и не следовало от него ожидать — проявляется в противоречиво­сти его собственных взглядов. В брошюре "Сексуальная этика" форель представляет этическую точку зрения, в со­ответствии с которой "удовлетворение полового влечения как у мужчины, так и у женщины само по себе в общем и целом этически индифферентно" до тех пор, пока формули­ровки сохраняют общий характер. "Поэтому мы берем на себя смелость заявить, что каждое половое сношение, не вредящее ни одному, ни другому его участнику, ни третьему лицу, ни здоровью ребенка, который может быть зачат в результате этого... не может быть аморальным". Желание воспрепятствовать этически индифферентным оплодотворениям бесцельно. "До тех пор пока они не вредят, их следует терпеть, тем более что счастье и здоровая, радостная созида­тельная деятельность индивидов часто зависят от нормаль­ного удовлетворения влечения". Великолепные слова для времени, когда Форель писал их. После того как было еще установлено, что мужчина "большей частью имеет инстинк­тивную предрасположенность к моногамии" (Почему только мужчина? Вот двойная половая мораль, затемняющая кон­статацию фактов!), следует добрый совет:

"Этический сексуальный идеал решительным образом пред­ставляет собой моногамный брак, покоящийся на продолжи­тельной взаимной любви и верности и благословенный несколь­кими детьми... Это дело не столь редкое, как утверждают наши современные пессимисты, но, впрочем, и не особенно частое. Для того же, чтобы этот брак был целиком тем, чем он может и должен быть, ему следует стать совершенно свободным, оба супруга должны быть абсолютно равноправ­ными и никакое другое внешнее принуждение, кроме обя­занностей перед детьми, не должно скреплять брак. Для этого необходим прежде всего раздел имущества и правиль­ная оценка любой трудовой деятельности как женщины, так и мужчины".

Но в этом случае брак ликвидируется сам собой, так как последнее требование лишает брак его последнего основа­ния — сексуального и экономического угнетения женщины.

На практике же имеет место следующее:

"Полигамный конфликт: "На протяжении длительного времени мною владеет страсть к женщине, страсть, которую я напрасно пытаюсь победить. Будучи женатым мужчиной, имея чудесную супругу, с которой я прожил в мире 32 года... я, конечно, понимаю, что такая связь ни в коей мере не является оправданной или хотя бы извинительной. Тем не менее я оказываюсь вновь и вновь слишком слабым, чтобы противостоять страсти".

"Сначала следует попытаться бороться с помощью вну­шения". "В этих случаях дорог добрый совет " (курсив мой), — говорит сам Форель. Конечно, добрый совет дорог, если каждому члену консервативного общества непрерывно вби­вают в голову, что отношения с другой женщиной или другим мужчиной "ни в коей мере не является оправданными или хотя бы извинительными".

Конец "Всемирной лиги сексуальной реформы"

Во второй половине 20-х годов либеральный гуманист и социалист Магнус Хиршфельд придал своей исследователь­ской работе организационную форму, создав "Всемирную лигу сексуальной реформы" (ВЛСР). Она охватывала наибо­лее прогрессивных для того времени исследователей половых проблем и сторонников сексуальной реформы во всем мире. Ее программа включала следующие пункты:

1. Политическое, экономическое и сексуальное равно­правие женщины.

2. Освобождение брака (в особенности расторжения бра­ка) от опеки со стороны церкви и государства.

3. Регулирование рождаемости в соответствии с принци­пами деторождения, проникнутыми сознанием ответствен­ности.

4. Евгеническое воздействие на потомство.

5. Защита матерей-одиночек и детей, рожденных вне брака.

6. Правильная оценка вариантов интерсексуальных отно­шений, в особенности гомосексуальности мужчин и жен­щин.

7. Предупреждение проституции и венерических заболе­ваний.

8. Восприятие нарушений полового влечения не как прежде — в виде преступлений, грехов или пороков, а в качестве более или менее болезненного явления.

9. Сексуально-уголовное право, которое делает наказуе­мым только действительное вмешательство в половую сво­боду другого лица, но не вмешивается в сами половые отношения, основывающиеся на совпадающей воле взрос­лых людей.

10. Планомерное половое воспитание и просвещение. Датский специалист в области сексуальной политики Леунбах, который был одним из трех президентов ВЛСР, отметил ее большие заслуги, одновременно подвергнув об­стоятельной критике противоречия в ее деятельности ("Von der bugerlichen Sexualreform zur revolutionaren Sexualpolitik", Ztschr. f. pol. Psych, u. Sexok, 1935, 2). Наиболее существен­ные пункты его критики касались попыток Всемирной лиги проводить сексуальную реформу "аполитично", критиковал он и ее слишком либеральные представления о свободе, заходившие так далеко, что каждой национальной организа­ции предоставлялось право руководствоваться законами своей страны, игнорирование детской и юношеской сексу­альности, положительное отношение к институту брака и т.д.

После смерти Хиршфельда Хэйр и Леунбах выступили со следующим заявлением:

Сообщение для всех членов и секций Всемирной лиги сексуальной реформы

Мы, д-р Норман Хэйр (Лондон) и д-р Леунбах (Копен­гаген), два оставшихся президента ВЛСР, вынуждены, вы­полняя печальную обязанность, сообщить о смерти нашего президента Магнуса Хиршфельда. Он умер в Ницце 15 мая 1935 г.

Самым лучшим решением был бы, на наш взгляд, созыв конгресса, который и принял бы решение о будущем ВЛСР. В настоящее время, однако, это представляется невозмож­ным по тем же причинам, которые воспрепятствовали про­ведению нового Международного конгресса после того, как в 1932 г. в Брно состоялся последний. Политическая и экономическая ситуация в Европе сделала невозможной не только проведение международных конгрессов, но и даль­нейшую работу ВЛСР во многих странах. Французская сек­ция больше не существует, испанская с момента гибели Хильдегарт^1[6] прекратила всякую деятельность, как и секции в большинстве других стран. Как нам удалось установить, английская секция — единственная, которая еще активно функционирует.

Ввиду невозможности созвать Международный конгресс два президента считают необходимым заявить, что дальней­шее сохранение ВЛСР как международной организации не­возможно. Поэтому мы объявляем Всемирную лигу сексу­альной реформы распущенной. Национальные секции дол­жны сами решать, будут ли они продолжать действовать как самостоятельные организации или распустятся.

Среди членов различных организаций возникли значи­тельные разногласия относительно того, в какой мере лиге следовало бы сохранять свой первоначальный неполитиче­ский характер. Некоторые считают, что невозможно добить­ся осуществления целей ВЛСР, не борясь одновременно за социалистическую революцию.

Д-р Хэйр твердо настаивает на исключении революци­онной деятельности из программы ВЛСР. Как полагает д-р Леунбах, ВЛСР не смогла ничего достичь потому, что она не присоединилась и не может присоединиться к революцион­ному рабочему движению. Его точка зрения сформулирована в статье, опубликованной в № 1 т. 2 "Zeitschrift fiir politische Psychologie und SexuaÖkonomie" За 1935 г. Мнение д-ра Хэйра публикуется в № 2, в котором напечатано и это сообщение.

Теперь, после роспуска Всемирной лиги сексуальной реформы, члены ее национальных секций могут вполне самостоятельно решать проблемы своей дальнейшей дея­тельности".

И. X. Леунбах Норман Хэйр

Таков был конец организации, которая хотела осущест­вить освобождение сексуальности в рамках реакционного общества.

3. Тупик полового просвещения

Кризисное состояние современной системы воспитания в целом и полового воспитания в особенности выдвинуло на передний план вопрос и о том, следует ли заниматься "по­ловым просвещением" детей, приучая их к виду обнаженно­го человеческого тела, точнее, половых органов человека. Хотя существует согласие — по меньшей мере в кругах, не слишком подверженных влиянию церкви, — насчет того, что утаивание половых проблем приносит бесконечно больший вред, чем пользу, хотя проявляется настоящая воля к устра­нению безотрадного состояния сферы воспитания, в группе приверженцев реформы воспитания дают себя знать серьез­ные противоречия и препятствия, объясняющиеся двумя причинами — индивидуального и социального свойства. Я ограничусь лишь анализом трудностей принципиального характера, возникающих при одной только постановке целей "воспитания нормального отношения к обнаженному телу" и "полового просвещения".

Среди названных половых влечений особенно хорошо известны стремления к созерцанию и показу, направленные на рассматривание и, соответственно, демонстрацию эроти­чески подчеркнутых частей тела, в особенности половых органов. В существующих сегодня почти повсеместно усло­виях воспитания это влечение, обычно очень скоро после своего проявления, оказывается жертвой подавления. Ребе­нок быстро усваивает на собственном опыте, что он не должен ни показывать свои половые органы, ни рассматри­вать гениталии других, и отсюда развиваются двоякие ощу­щения. Во-первых, если он все-таки следует своей потреб­ности, то появляется ощущение совершения чего-то пред­осудительного, в результате формируется чувство вины, во-вторых, из-за манипуляций со скрытыми и "запрещен­ными" гениталиями все сексуальное приобретает таинствен­ный характер. В соответствии с этим желание созерцания, первоначально естественное, превращается в сладострастное любопытство.

Чтобы избавиться от конфликта между желанием и за­претом созерцания, ребенку приходится вытеснять стремле­ние из сознания. В зависимости от широты и интенсивности процесса вытеснения сильнее развиваются страх и стыд или сладострастие. Обычно они сосуществуют, в результате чего на место старого конфликта приходит новый.

Имеются две крайние возможности дальнейшего разви­тия рассматриваемого процесса — нанесение ущерба любов­ной жизни и появление невротических симптомов в резуль­тате сохраняющегося вытеснения стремления к демонстра­ции или возникновение полового извращения — экс­гибиционизма. Никогда нельзя с уверенностью предсказать, какой из двух возможных выходов будет реализован на практике. Развитие сексуальной структуры, не нарушающей ни социальное бытие, ни субъективное самочувствие, явля­ется в результате полового воспитания, отрицающего сексу­альность, почти исключительно делом случая и взаимодей­ствия многих других факторов, как то: протекания полового созревания, освобождения от родительской власти и частичного преодоления власти общественной, но прежде всего обретения пути к здоровой половой жизни.

Итак, мы видим, что подавление стремления к созерца­нию и показу ведет к результатам, которые не может счесть желательными ни один воспитатель.

Существующее до настоящего времени половое воспита­ние всегда исходит из негативных оценок сексуальности и из этических, а не гигиенических аргументов. Результатом та­кого воспитания является возникновение неврозов и поло­вых извращений. Отрицать воспитание нормального отно­шения к обнаженному телу означает соглашаться с обычным половым воспитанием, так как одно нельзя рассматривать в отрыве от другого. Напротив, признавать воспитание нор­мального отношения к обнаженному телу, оставляя в непри­косновенности цели воспитания, означало бы конструиро­вать противоречие, которое с самого начала сделало бы иллюзорной попытку своего разрешения или ввергло ребен­ка в еще более тяжелые ситуации. Компромисс же в области полового воспитания, исходя из противоречий, присущих половому влечению едва ли возможен. Сначала, прежде чем вообще ставить вопрос о половом воспитании, надо принять однозначное решение: поддерживаете ли вы сексуальность или против нее, против существующей сексуальной морали или за нее. Любая дискуссия оказывается бесплодной без такого прояснения собственного отношения к половому вопросу. Именно ясность является предпосылкой согласия в подобных проблемах. Здесь, однако, следует показать, куда ведет такая ясность в формулировке предпосылок.

Итак, мы предполагаем, что отвергаем воспитание, от­рицающее сексуальность, из-за опасностей, которые оно не­сет здоровью, и высказываемся в пользу противоположно­сти, то есть воспитания, одобряющего сексуальность. Возмож­но, нам скажут, что отрицание сексуальности вовсе не так уж опасно, ее ценность признается и надо лишь "поощрять сублимирование сексуальности". Но в данном случае речь идет вовсе не об этом, то есть не о сублимировании. Ставится вполне конкретный вопрос: должны ли представители обоего пола потерять свой страх перед обнажением гениталий и других частей тела, вызывающих эротические представле­ния? Еще конкретнее: должны ли воспитатели и воспитан­ники, родители и дети, купающиеся и играющие, появляться друг перед другом обнаженными или в купальных костюмах, должна ли обнаженность стать чем-то само собой разумею­щимся?

Тот, кто безусловно признает как саму собой разумею­щуюся обнаженность при купании, во время игр и т.д., — а признание на определенных условиях имеет место в союзах нудистов, где обнажаются, чтобы практиковаться в половом воздержании, — тот, кто стремится не к созданию островков в океане общественной морали, а к тому, чтобы сделать воспитание одобрительного отношения к обнаженному телу, нормальной сексуальности всеобщим, должен будет прове­рить отношение обнаженности к остальной половой жизни и решить, соответствуют ли выводы из таких стремлений (не будем пока говорить о возможности их осуществления) его намерениям.

Опыт врачей, занимающихся лечением половых рас­стройств, учит, что сексуальное угнетение порождает болез­ни, извращения или сладострастие. Попытаемся теперь ус­тановить последствия воспитания, основанного на одобрении сексуальности. Если не внушать ребенку мысли о том, что половые органы являются чем-то стыдным, то, хотя в его сознании и не сформируется робость или сладострастие, не будет сомнения в том, что после удовлетворения, а значит, и снижения своего сексуального любопытства он захочет удовлетворить и свою сексуальную любознательность. Ему будет трудно отказать в таком удовлетворении, ведь в про­тивном случае возник бы гораздо более тяжелый конфликт, вытеснение которого стоило бы ребенку гораздо больших усилий. Кроме того, значительно выше была бы опасность возникновения полового извращения. В этом случае ничего нельзя было бы возразить против занятия онанизмом, кото­рый давно уже признан естественным явлением, но нельзя было бы обойтись без объяснения ребенку процесса зачатия.

От выполнения требования ребенка позволить ему на­блюдать этот акт можно было бы увильнуть, если отношения взрослых с ребенком таковы, что в семье руководят взрослые. Однако это, несомненно, означало бы уже определенное ограничение одобрения сексуальности — ведь что можно было бы возразить какому-нибудь циничному приверженцу сексуальной этики, спроси он, почему, собственно, ребенок не может видеть половой акт. Ведь и без того едва ли не любой ребенок, даже из самой благополучной семьи, украд­кой наблюдал за ним, о чем свидетельствует психоаналити­ческий опыт, так почему же не разрешить смотреть открыто?

Наш приверженец сексуальной этики мог бы поставить нас в особенно щекотливое положение, если бы ему пришло в голову спросить, что, собственно, можно возразить, с точки зрения ребенка, против наблюдения за актом, если он не раз мог видеть этот процесс, совершаемый на улице собаками, при условии, что ему затем объяснят происходившее. Если бы у нас хватило мужества быть честными, нам надо было бы признать, что мы не можем привести против сказанного ни одного аргумента, пусть даже этического, а это вновь укрепило бы позицию противника полового просвещения. Или, может быть, нам понадобился бы героизм, чтобы признать: не желая, чтобы ребенок смотрел, мы действуем так вовсе не в его интересах, а руководствуясь своим стрем­лением к ненарушаемому наслаждению. Нам, загнанным в угол, осталась бы, следовательно, лишь такая альтернати­ва — возвращение к сексуальной этике, которая с неизбеж­ностью должна отрицать сексуальность, или обращение к самому щекотливому вопросу, к вопросу об отношении к половому акту. Если же мы сделаем выбор в пользу того или другого решения, то нам следовало бы убедиться в том, что о нем ничего не знает прокуратура, которая, в противном случае, неизбежно воспользовалась бы параграфом, караю­щим за преступления против нравственности.

Того же, кто вознамерился бы утверждать, что мы пре­увеличиваем, мы просим пройти с нами еще часть пути, чтобы убедиться, что по-деловому и разумно продуманное воспитание нормального отношения к обнаженному телу и половое просвещение подчас приводят воспитателей и детей в тюрьму^1[7].

Предположим теперь, сделав уступку, что мы, руковод­ствуясь нашими сексуальными интересами, заставили ребен­ка отказаться от намерения наблюдать за половым актом. В этом случае мы запутались бы в неразрешимом противоречии и выбросили за борт все, что начали делать и сумели создать ценой больших усилий, если бы не дали четкий и правдивый ответ на неизбежный вопрос ребенка о том, когда ему можно будет делать то же самое. Он ведь уже узнал, что дети растут в теле матери и очень хорошо понял, что для этого отец вставил свою "палочку" или "штуку" в отверстие в теле матери. Если родители были мужественны, они рас­сказали ему также, что "это хорошо", так же как его игра со своей "палочкой". (Не стоит забывать, что мы, если уж вступили на стезю просвещения, хотим действовать разумно, то есть последовательно, а не бессмысленно.)

Если же ребенок будет об этом знать, то мы, возможно, утешим его лишь на краткое время перспективой "стать взрослым", а когда придет пора созревания, то начнутся половые возбуждения, эрекции, семяизвержения и, соответ­ственно, менструации, так что, вне всяких сомнений, будет предъявлен к оплате вексель, выданный в детстве. Если бы мы попытались и в этом случае отсрочить платеж, то сторон­ник сексуальной этики, который во что бы то ни стало хочет довести нашу позицию до абсурда и которому это очень хорошо удается, может задать логичный и иронически зву­чащий вопрос о том, что, собственно, мы могли бы возразить против полового акта в пору половой зрелости. Он будет с полным основанием ссылаться на то, что среди промышлен­ных рабочих или у крестьян начало половой жизни само собой разумеется с достижением полной половой зрелости, то есть на 15 — 16-м году.

Мысль о том, что наши сыновья и дочери в 15 или 16 лет, а может быть, даже и раньше, могли бы жестко настаивать на своем праве иметь естественные сексуальные потребно­сти, несомненно, болезненно задела бы нас и заставила после некоторого колебания и замешательства искать аргументы для защиты не столь уж многообещающей позиции. Нам придет в голову, например, аргумент "культурной сублима­ции", в соответствии с которым аскетизм в период созрева­ния необходим для духовного развития. Кроме того, будем стремиться к тому, чтобы оказывать на молодежь, которая до тех пор росла в условиях ничем не стесняемой телесности, разумное влияние, рекомендуя ей в ее собственных интере­сах воздержание "на некоторое время".

И тогда наш злонамеренный и хорошо ориентирующийся сторонник сексуальной этики использует два аргумента, с которыми мы уже не сможем поспорить. Первый из них будет заключаться в том, что утверждение об аскетизме несостоятельно, так как есть сексологи и психоаналитики, со всей серьезностью утверждающие, что онанизмом зани­маются чуть ли не все 100 % юношей и девушек в пору половой зрелости, и он не может усмотреть принципиально­го различия между сексуальностью и онанизмом. Напротив, онанизм не только снимает сексуальные напряжения в обыч­ных условиях таким же образом, как половой акт, он даже связан с гораздо большим числом конфликтов, то есть, несомненно, еще более мешает жить.

Во-вторых, опираясь на это соображение, он возразит нам, что если верно утверждение о всеобщем характере онанизма, то не может быть верен тезис о необходимости аскетизма для духовного развития. Он слышал, как утверж­дают, что не онанизм, а напротив, его отсутствие в детстве и в период созревания свидетельствует о тяжелой патологии. Еще не удалось установить, что молодые люди, ведущие в период созревания аскетической образ жизни, в длительной перспективе обнаруживают более высокую духовную актив­ность. Наоборот, истинно обратное утверждение.

В этой ситуации мы вспоминаем, что Фрейд однажды объяснил общую духовную отсталость женщин большими препятствиями к мышлению, обусловленными характером их сексуальности, и утверждал, что половая жизнь является образцом и для достижений в социальной жизни. Он проти­воречил самому себе, подчеркивая культурную необходи­мость сексуального угнетения. Фрейд не проводил различия между удовлетворенной и неудовлетворенной сексуально­стью. Первая стимулирует культурную активность, вторая препятствует ей. Дело в конце концов не в нескольких плохих стихах, случайно возникших под пером приверженца аскетизма.

Убежденные теперь доводами рассудка, мы вспоминаем и о мотивах своей несостоятельной аргументации и при этом обнаруживаем всякого рода интересные и не особенно при­ятные нам тенденции, которые, к изумлению, ну никак не хотят подходить к нашим прогрессивным стремлениям. Наш аргумент о духовном развитии окажется попыткой придать рациональную форму нашему подсознательному страху, который вызывается мыслью о предоставлении сексуальности ее естественному ходу развития. Об этом мы предусмотри­тельно умолчим, отвечая нашему стороннику сексуальной этики, но честно признаем ничтожность нашей аргумента­ции и приведем ему более серьезный довод. Что должно произойти с детьми, которые появятся в результате этих первых связей? Нет ведь никаких экономических возможно­стей, чтобы растить их.

Наш противник удивленно спросит, почему, собственно, мы не хотим просвещать всех школьников, переживающих половое созревание, относительно применения противозача­точных средств. Призрак параграфа, предусматривающего наказание за сводничество, снова поставит нас на почву действительности. При этом нам представится многое, на­пример, как мы, движимые своими стремлениями к воспи­танию нормального отношения к обнаженному телу, к по­ловому просвещению — насчет оплодотворения людей, а не цветов! — и к другим прекрасным целям, намереваемся извлечь камень за камнем из здания консервативной морали, как затем идеал девственницы, невинной вступающей в брак, теряет свою опору вместе с вечной моногамией, а с ними — и идеал брака как такового. Ни одна трезвомыслящая лич­ность не вознамерится всерьез утверждать, что люди, полу­чившие настоящее, бескомпромиссное, научно обоснован­ное, то есть подлинное, половое воспитание, подчинятся принуждению со стороны адептов ныне господствующих нравов и морали.

Наш специалист по этике, который привел нас туда, где он хотел нас видеть, с торжеством спросит, считаем ли мы теперь, что требования, автоматически следующие из нашей первой серьезной посылки откровенного сексуального вос­питания, выполнимы в существующем обществе, отдаем ли мы себе в этом отчет и считаем ли все это желательным. И снова он с полным основанием добавит, что хотел всего лишь доказать нам: необходимо оставить все как было, то есть сохранить воспитание, отрицающее сексуальность, со­хранить вытеснение сексуальности, неврозы, половые извра­щения, проституцию и венерические заболевания, если, как он ожидает от нас, будут оставлены в неприкосновенности высокие ценности брака, целомудрия, семьи и авторитарно­го общества.

Иной фанатик полового просвещения вслед за этим обратится в бегство, и это будет более честное и сознательное действие, он скорее поймет свою подлинную точку зрения, чем тот, кто, чтобы не утратить ощущения своей прогрессив­ности, примется упорствовать, утверждая, что все это-де преувеличено, что половое просвещение вовсе не может вызвать таких последствий, оно вовсе не столь важно. Но теперь спросим мы: к чему же тогда все усилия?

Отдельная родительская пара может строить воспитание своих детей в соответствии со своими вкусами и убеждени­ями. Однако при этом родителям надо будет ясно сознавать, что, осуществляя последовательное, научно обоснованное половое воспитание, им придется отказаться от многого, что они привыкли высоко ценить в отношениях с детьми, на­пример от привязанности к семье, выходящей далеко за рамки периода полового созревания, "порядочной", в соот­ветствии с современными понятиями, половой жизни детей, от влияния на решения, имеющие жизненно важное значе­ние, хорошего — опять-таки в соответствии с современными понятиями — замужества дочери и от многого другого. На это решатся, надо думать, немногие родители. А если и решатся, то им придется подумать и о том, что они, занимая такую позицию, подвергают детей опасности тяжелого кон­фликта с существующими общественным строем и моралью, даже если — что возможно — такая позиция позволяет избежать невротических конфликтов.

Тот же, кто, испытывая недовольство обществом, пола­гает, что ему удастся с помощью крупномасштабного воздей­ствия в области полового воспитания, например используя школы, потрясти устои существующего порядка, скоро по­чувствует, что у него могут отнять возможность дискутиро­вать о приемлемости его метода изменения общества. Эту возможность могут отнять как с помощью лишения средств к существованию, так и с помощью гораздо более жестких мер (психиатрия или тюрьма).

Нам не надо здесь приводить доказательства того, что общественный слой, материально заинтересованный в суще­ствовании нынешнего строя, терпит и даже поощряет рефор­мистские стремления, представляющие собой малозначащие игры. Он, однако, сразу же ожесточится и пустит в ход все имеющиеся у него средства, чтобы помешать осуществлению серьезных замыслов, цель которых — нарушить прочность его материального существования и неприкосновенность его духовных ценностей.

Я убежден, что половое воспитание создает в высшей степени серьезные проблемы, чреватые гораздо более тяже­лыми последствиями, чем ошибочно полагает большинство приверженцев сексуальной реформы. И как раз поэтому, несмотря на все средства и выводы, которые предоставила в наше распоряжение сексуальная наука, в этой сфере нет прогресса. Нам приходится бороться с могущественным об­щественным аппаратом, который до поры до времени осу­ществляет пассивное сопротивление, но при первых же серьезных стремлениях с нашей стороны перейдет к сопро­тивлению активному. И все колебания и осторожничанье, вся нерешительность и склонность к компромиссам в воп­росах полового воспитания объясняются не только вытесне­нием сексуальности из собственного сознания, но и страхом оказаться в серьезном конфликте с консервативным обще­ственным строем.

В заключение приведу два типичных случая из практики сексуального консультирования, которые должны показать, что врачебная совесть заставляет принимать меры, находя­щиеся в диаметральном противоречии не только с консерва­тивной моралью, но и с сексуальной реформой охарактери­зованного типа.

Первый пример. В консультационный пункт робко и бо­язливо входят 16-летняя девушка и 17-летний юноша, оба крепкие и хорошо развитые. После долгих уговоров юноша задает вопрос, действительно ли вредно жить половой жиз­нью раньше 20 лет.

— Почему ты думаешь, что это вредно?

— Это говорил нам руководитель нашей группы "Крас­ных соколов" (социал-демократическая молодежная органи­зация в Австрии. — Прим. пер.), и так считают все, кто у нас говорит о половом вопросе.

— Так у вас в "Красных соколах" говорят об этих вещах?

— Конечно, мы все ужасно мучаемся, но никто не набирается смелости высказаться открыто. Теперь группа ребят и девушек вышла из нашей секции и основала свою группу, потому что они не ладили с руководителем группы. Он ведь все время говорит, что половой акт вреден.

— Вы давно знаете друг друга?

— Уже три года!

— Вы уже были близки?

— Нет, но мы очень любим друг друга и нам приходится расставаться, потому что мы ужасно возбуждаемся.

—Чем?

— (Долгое молчание.) Ну, мы целуемся и делаем еще много чего. Но так поступают очень многие. А мы теперь почти свихнулись. Хуже всего, что у нас такая работа в союзе, из-за которой мы всегда должны быть вместе. Последнее время она то и дело ударяется в слезы, а я не успеваю в школе.

— Ну а как вы сами думаете, что было бы для вас лучше всего?

— Мы хотели расстаться, но ничего с этим не получается — ведь распалась бы вся группа, которой мы руководим, да и с другой девушкой у меня повторилось бы, конечно, то же самое.

— Вы занимаетесь спортом?

— Да, только толку никакого. Когда мы вместе, мы не можем ни о чем другом думать, кроме этого. Скажите нам, пожалуйста, действительно ли это вредно?

— Нет, это не вредно, но часто вызывает серьезные проблемы в отношениях с родителями.

Я разъяснил молодым людям физиологию полового со­зревания и полового акта, рассказал о препятствиях социаль­ного характера, с которыми они могут столкнуться, об опас­ности беременности и о противозачаточных средствах. После этого отпустил их, посоветовав еще раз прийти ко мне.

Две недели спустя я снова увидел ребят, теперь радост­ных, преисполненных благодарности и готовности трудить­ся. Они преодолели все внутренние и внешние трудности. Я наблюдал за этими пациентами еще несколько месяцев, пока не уверился, что уберег двух молодых людей от болезни. Мою радость омрачало только сознание того, что эти успехи простого консультирования представляют собой разрознен­ные исключения из-за невротической фиксации на своих проблемах, свойственной большинству юношей и девушек, ищущих совета.

В качестве второго примера приведу случай с 35-летней, еще очень молодо выглядевшей женщиной. Она вышла замуж в 18 лет, имела взрослого сына и была очень счастлива в браке. Но года три назад у ее мужа возникла связь с другой женщиной. Моя пациентка, нуждавшаяся в совете, знала об этом и терпела ситуацию, хорошо понимая, что после столь долгой совместной жизни может появиться потребность во внешних объектах страсти. Она до сих пор оставалась вер­ной, хотя муж в течение примерно двух лет не вступал с ней в половые сношения. Она уже несколько месяцев мучилась от воздержания, но была слишком горда, чтобы побудить мужа к близости. В последнее время появились боли в сердце, бессонница, раздражительность и депрессии. По моральным соображениям она не решалась нарушить супру­жескую верность и пойти на связь со своим давним другом, хотя и понимала бессмысленность этих соображений. Муж постоянно хвастался верностью своей супруги, и она точно знала, что он не захочет предоставить ей право на сексуаль­ное удовлетворение, которым пользовался сам как само собой разумеющимся. "Что мне делать?" — спрашивала пациентка. Выдерживать эту ситуацию она больше не могла.

Стоит вдуматься в этот случай. Дальнейшее воздержание означало бы для нее верное невротическое заболевание. Разорвать связь мужа и вернуть его в лоно семьи было невозможно. Он не дал бы сделать это, сославшись на отсутствие у него чувственного интереса к супруге, да и сама она больше не желала иметь с ним ничего общего. Остава­лась только супружеская измена с другом, которого любила женщина. Но тут имелась определенная сложность. Женщи­на не была экономически независима, и если бы супруг узнал о ее проблемах, он сразу же потребовал бы развода. Я изложил пациентке все эти возможности и дал ей время, чтобы обдумать решение. Через несколько недель она мне сообщила, что решила вступить в интимную связь со своим другом, но делать это незаметно для мужа. Прошло совсем немного времени, исчезли ее жалобы невротического харак­тера. Такое решение она приняла благодаря моей успешной попытке рассеять ее сомнения, вызванные причинами мо­рального свойства. Но по закону я был, конечно же, не прав, сделав возможной супружескую измену для неудовлетворен­ной женщины, находившейся на грани невротического за­болевания.

ГЛАВА V. Принудительная семья как воспитательный аппарат

Важнейшим очагом формирования идеологической ат­мосферы консерватизма является принудительная семья. Ее основным типом является треугольник "отец, мать и ребе­нок". В то время как приверженцы консервативных воззре­ний видят в семье основу или, по словам некоторых, "ячей­ку" человеческого общества вообще, мы, учитывая ее изме­нения в ходе исторического развития и ее общественные функции в различные периоды, усматриваем в семье резуль­тат существования определенных экономических структур. Следовательно, мы рассматриваем семью не как структур­ный элемент и основу общества (матриархальная и патриар­хальная семьи, патриархат с многоженством или без него и т.д.). Если же консервативная сексуальная наука, реакци­онная сексуальная этика и правопорядок вновь и вновь говорят о семье как об основе государства и общества, то они правы лишь постольку, поскольку принудительная семья является неотъемлемой составной частью авторитарного го­сударства и авторитарного общества. Ее общественный смысл исчерпывается следующими основными свойствами:

1. Экономическое. До капитализма и в начальный период капитализма семья была малым предприятием и еще остает­ся таковым и сегодня в крестьянском хозяйстве и мелком производстве.

2. Социальное. В авторитарном обществе она выполняет важную функцию защиты женщины и детей, бесправных в экономическом и сексуальном отношениях.

3. Политическое. Если во времена докапиталистической частной собственности и раннего капитализма семья имела непосредственные экономические корни в мелком семейном производстве (как еще и сегодня в мелком крестьянском хозяйстве), то с развитием производительных сил и возобладанием коллективных форм процесса труда совершилось изменение функций семьи. Ее непосредственная экономиче­ская основа утратила свое значение. Происходило это по мере все большего вовлечения женщин в производственный процесс. Потеря экономической основы заменялась появле­нием у семьи политической функции.

4. Кардинальная задача семьи — та, из-за которой ее чаще всего и защищают консервативная наука и консерва­тивное право, — заключается в ее свойстве быть фабрикой авторитарных идеологий и консервативных структур. Она образует воспитательный аппарат, через который должен пройти едва ли не каждый член общества со своего первого вздоха. Семья оказывает на ребенка воздействие, проникну­тое консервативным мировоззрением, не только как инсти­тут авторитарного типа, но и, как мы скоро увидим, в силу характера своих собственных структур. Она представляет собой посредствующее звено между экономической структу­рой общества и его идеологической надстройкой, она про­низана консервативной духом, который с неизбежностью впитывается в сознание каждого члена общества и сохраня­ется в нем, не поддаваясь устранению. Благодаря характеру своего формирования и своему непосредственному влия­нию, она передает не только общие установки по отношению к общественному строю и консервативный способ мышле­ния, но и непосредственно воздействует в консервативном смысле на сексуальную структуру детей. Это имеет место благодаря той сексуальной структуре, порождением которой является семья и которую она воспроизводит. Не случайно положительное или отрицательное отношение молодежи к господствующему порядку в очень высокой степени пропор­ционально ее положительному или отрицательному отноше­нию к семье. Не случайно также, что консервативно и реакционно настроенная молодежь в общем и целом, за немногими исключениями, привержена семье и выступает за ее сохранение, революционно же настроенная молодежь отрицательно относится к семье, склонна поддержать ее разрушение и в более или менее полном объеме освобожда­ется из семейного сообщества. Это самым тесным образом связано с атмосферой семьи и ее структурой, враждебными сексуальности, с отношениями членов семьи друг к другу.

В соответствии с этим нам, если мы будем анализировать воспитательное значение семьи, придется в отдельности рас­смотреть две проблемы: 1) влияние конкретных обществен­ных идеологий, к помощи которых прибегают в процессе семейного воспитания, стремясь оказать воздействие на мо­лодежь; 2) непосредственное влияние самой "треугольной структуры".

1. Влияние общественных идеологий

Семьи крупных буржуа отличаются от мелкобуржуазных, а те, в свою очередь, от семей промышленных рабочих. Но все они подвергаются воздействию одной и той же атмосфе­ры половой морали, не ликвидирующей специфическую классовую мораль. Эта последняя частично противоречит первой, отчасти же заключает с ней компромиссы.

Преобладающий тип семьи — мелкобуржуазный — про­стирается значительно дальше границ общественного слоя, называемого мелкой буржуазией, и встречается как среди крупной буржуазии, так и, в еще большей степени, среди индустриальных рабочих. Основой мелкобуржуазной семьи являются отношения патриархального отца к жене и детям. Он, так сказать, представляет в семье авторитет государства. Ввиду противоречия между своим положением в производ­ственном процессе (служащий) и функцией в семье (госпо­дин) отец семейства является, что типично, фельдфебель­ской натурой. Он покоряется вышестоящим, впитывает все без остатка господствующие воззрения (отсюда тенденции к подражанию в его поведении) и господствует над теми, кто ниже его. Он передает дальше воспринятые им взгляды "начальства" и содействует воплощению их в жизнь.

Сточки зрения сексуальной идеологии, общественная иде­ология брака совпадает в мелкобуржуазной семье с представ­лением о длительном моногамном браке. Какими бы убоги­ми и безутешными, мучительными и невыносимыми ни были ситуация в браке и семейные отношения, с точки зрения идеологии, члены семьи должны защищать их как внутри семьи, так и перед окружающими. Общественная необходимость такого бытия принуждает к затушевыванию убожества семьи и брака и к превознесению их. Она порож­дает также широко распространенную семейную сентимен­тальность и штампы вроде "семейного счастья", "домашнего очага", "тихого приюта" или представления о счастье, кото­рым семья якобы является для детей. Из того факта, что в нашем обществе ситуация вне брака и семьи выглядит еще безутешнее, так как отсутствует всякая материальная, право­вая и идеологическая защита половой жизни, делается вывод о естественной необходимости института семьи. С точки зрения душевного состояния, семья также оказывается не­обходимой, чтобы завуалировать действительность от самих себя и использовать сентиментальные штампы, образующие важную часть атмосферы идеологического воздействия, ведь они помогают выстоять в семейной ситуации, которая с той же точки зрения душевного состояния неэкономична. Так объясняется тот факт, что лечение неврозов столь легко разрушает брачные и семейные связи — ведь в результате лечения ликвидируется иллюзия и ее место неумолимо за­нимает истина.

Целью "выращивания" детей с самого начала является воспитание для брака и семьи. Воспитание для профессио­нальной деятельности прибавляется к нему лишь гораздо позже. Воспитание, отрицающее и отвергающее сексуаль­ность, диктуется не только общественной атмосферой. Оно становится необходимым вследствие вытеснения сексуаль­ности, практикуемого взрослыми. Без возможно более пол­ного отказа от сексуальности существование в семейной атмосфере невозможно.

В типичной мелкобуржуазной семье воздействие на ап­парат половых влечений принимает определенные специфи­ческие для нее формы, которыми определяются индивиду­альные способы переживания "чувств брака и семьи". Вни­мание акцентируется на прегенитальной эротике путем усиленного подчеркивания значения функций питания и выделения, в то время как генитальные манипуляции пол­ностью пресекаются (борьба с онанизмом). Воспрепятствование генитальным манипуляциям и фиксация на прегенитальном удовлетворении обусловливают перемещение сексуального интереса в сферу садизма, сексуальная же любознательность ребенка активно подавляется. Это прихо­дит в противоречие с жилищной ситуацией, общей сексуальной нескромностью родителей и условиями жизни в семье, которым неизбежно свойственна преувеличенная сексуаль­ность, ведь дети, пусть даже искаженно и в ложной интерп­ретации, но чутко воспринимают все происходящее в семье.

Препятствия развитию сексуальности, обусловленные идеологией и воспитанием, с одной стороны, и наблюдение над самыми интимными действиями взрослых, их сопережи­вание, с другой, уже закладывают в ребенке основу сексуаль­ного лицемерия. Это явление несколько смягчено в рабочих семьях, в которых не столь сильно подчеркиваются функции питания и пищеварения, а генитальные манипуляции, на­против, больше распространены и подвергаются менее жес­тким запретам. Поэтому там противоречия не столь остры и более свободен путь для проявления генитальной сексуаль­ности. Это сплошь да рядом обусловливается образом жизни семьи индустриального рабочего. Но если рабочий продви­гается вверх, попадая в ряды рабочей аристократии, то, соответственно, изменяется и его образ мыслей, а его дети оказываются под более сильным давлением консервативной морали.

2. Треугольная структура

Если семья, на которую вышеописанным образом воз­действует идеологическая атмосфера общества, оказывает влияние на ребенка, то ее треугольная структура порождает, кроме этого воздействия, и специфическое положение ре­бенка, вполне соответствующее направленности консерва­тивных тенденций общества.

Основополагающее значение для понимания индивиду­ального сексуального развития имеет открытие Фрейда, за­ключающееся в том, что повсюду, где существует эта треу­гольная структура, ребенок вступает в совершенно опреде­ленные чувственные и нежные отношения со своими родителями. Так называемый эдипов комплекс охватывает все эти отношения, которые определяются и окружением, и структурой семьи как с точки зрения их интенсивности, так и, главное, с точки зрения их результата. Свои первые любовные порывы генитального характера (прегенитальные устремления здесь мы не рассматриваем, чтобы упростить изложение) ребенок направляет на тех, кто ему ближе всего в его окружении, а это большей частью родители. Типична любовь к родителю противоположного пола, тогда как роди­тель своего пола поначалу ненавистен. По отношению к последнему развиваются импульсы ревности и ненависти, но одновременно — чувства вины и страха перед ним. Страх касается, прежде всего, собственных генитальных побужде­ний, направленных на родителя противоположного пола. Этот страх, соединенный с невозможностью действительно­сти удовлетворить кровосмесительное желание, вытесняет желание вместе с генитальными стремлениями. От вытесне­ния и берут начало большей частью будущие нарушения любовных отношений.

Не следует оставлять без внимания два обстоятельства, имеющих важнейшее значение для последствий этого дет­ского переживания. Во-первых, дело не дошло бы до вытес­нения, если бы мальчику пришлось, например, "отказаться" от своей матери, но правила общественной морали позволя­ли бы ему генитальные игры со сверстниками или занятие онанизмом. Неоспорим факт, что эти сексуальные игры (в "доктора" и т.д.) всегда практикуются там, где дети длитель­ное время находятся вместе со своими ровесниками, причем они ясно понимают предосудительность такого действия. Так возникает чувство вины и вредоносная фиксация на этих играх.

Поведение ребенка, не осмеливающегося принять уча­стие в такой игре, когда есть возможность, вполне соответ­ствует принципам семейного воспитания, но он — несом­ненный кандидат на наличие в будущем ущербной половой жизни. В свое время история попросту проигнорирует по­пытки сбросить такие констатации со счета как результаты испорченной фантазии. Будет невозможно более продолжать отрицать эти факты и избегать выводов, которые они навя­зывают. Конечно, осмысление таких фактов обществом не­возможно до тех пор, пока семейное воспитание имеет экономические и политические корни в этом авторитарном обществе.

Вытеснение ранних сексуальных побуждений будет в качественном и количественном отношении решающим об­разом определяться характером сексуального мышления ро­дителей. Многое зависит от его большей или меньшей строгости, от того, затрагивает ли оно привычку ребенка к онанизму, и от многого другого.

Тот факт, что ребенок именно в критическом возрасте между четырьмя и шестью годами переживает свои генитальные ощущения в родительском доме, навязывает ему опре­деленные решения, специфические как раз для семейного воспитания. Ребенок, который начиная с третьего года жиз­ни воспитывался бы с другими детьми без жесткой опеки со стороны родителей, развивал бы свою сексуальность совер­шенно по-другому, в формах, обсуждение которых здесь не представляется возможным. Не следует также недооценивать и тот факт, что семейное воспитание имеет практически индивидуалистический характер, исключает благотворное воздействие детского коллектива, даже если ребенок еже­дневно проводит несколько часов в детском саду. Семейная идеология на деле оказывает гораздо большее влияние на детский сад, нежели этот последний — на семейное воспи­тание.

Итак, ребенок "втискивается" в семью, что порождает фиксацию на родителях как образце сексуальных отношений и воплощении авторитета. Родительская власть, независимо от того, строга она или нет, подавляет ребенка просто в силу его физической малости. Привязанность, зиждущаяся на власти, вскоре начинает преобладать над сексуальной, оттес­няет ее в состояние неосознанного существования, а позже, когда сексуальные интересы должны обратиться за пределы семьи, оказывается труднопреодолимым барьером между сексуальным интересом и действительностью. Именно пото­му, что привязанность, зиждущаяся на власти, сама стано­вится в значительной степени неосознанной, она не подда­ется сознательному воздействию. Ребенок мало что может сказать, если неосознанная привязанность к родительскому авторитету часто выражается как ее противоположность, как невротический бунт. Он, тем не менее, не в состоянии добиться развития сексуальных интересов, разве только в форме инстинктивных и неконтролируемых сексуальных действий как болезненных компромиссов между сексуально­стью и действительностью. Ликвидация этой привязанности к родителям — вот предпосылка здоровой половой жизни. Сегодня же удается ликвидировать ее лишь в немногих случаях.

Привязанность к родителям — как сексуальная, так и авторитарная (подчинение авторитету отца) — затрудняет шаг в сексуальную и социальную реальность в период по­лового созревания, если не делает этот шаг полностью не­возможным. Мелкобуржуазный идеал послушного сына и добропорядочной дочери семейства, сохраняющийся в со­знании детей вплоть до зрелости, является крайней проти­воположностью представления о свободной, самостоятель­ной юности.

Другой признак семейного воспитания заключается в том, что родители, в особенности мать, если она не вынуж­дена зарабатывать на жизнь вне семьи, начинают со време­нем все более искать и находить в детях содержание своей жизни. Ущерб, наносимый при этом детям, заключается в том, что они играют роль домашних собак, которых можно любить, но и мучить как заблагорассудится, и что аффектив­ное отношение к детям часто делает родителей непригодны­ми для воспитания. Все это слишком банальные факты, не стоящие того, чтобы мы уделяли им большое внимание.

То ощущение убожества брака, которое не удается непос­редственно выплеснуть в супружеских конфликтах, излива­ется на детей. Это вновь наносит ущерб их самостоятельно­сти и сексуальной структуре, но одновременно создает и новое противоречие — между сопереживанием родительско­го брака и рождающейся отсюда враждебностью к этому институту, с одной стороны, и возникающей впоследствии экономической необходимостью вступить в брак. Трагедии разыгрываются именно в пору полового созревания: если юношам и девушкам удалось счастливо избежать ущерба, наносимого половым воспитанием в детстве, то они намере­ваются избавиться от новых оков, накладываемых семьей.

Сексуальные ограничения, которые приходилось накла­дывать на себя взрослым, чтобы быть в состоянии вынести существование в браке и семье, они распространяют и на детей. А так как позже и детям приходится "опускаться" в семейную жизнь, то сексуальные ограничения продолжают действовать из поколения в поколение.

Поскольку принудительная семья экономически сращи­вается с авторитарным обществом, постольку надеяться на выкорчевывание в этом обществе последствий ее существо­вания означает страдать полной слепотой по отношению к фактам и их взаимосвязям. Дело ведь в том, что эти послед­ствия заключаются в положении самой семьи и закреплены в бессознательном механизме структуры инстинктов каждого индивида так, что они не поддаются ликвидации.

К непосредственным препятствиям развитию сексуаль­ности, вытекающим из отношения к родителям, добавляется чувство вины, порожденное безмерной ненавистью, которая на протяжении многих лет накапливалась в душах детей под воздействием отношений в семье. Если эта ненависть осоз­нается, она может стать мощной индивидуальной революци­онной движущей силой, превратиться в двигатель освобож­дения из семейного сообщества и может быть легко перене­сена на рациональные цели, побуждая к борьбе против условий, породивших саму эту ненависть.

Если же эта ненависть вытесняется из сознания, 'то развиваются противодействующие ей побуждения к верной приверженности и детскому послушанию, которые, конечно же, превращаются в подобие свинцовых гирь, если рацио­нальные причины впоследствии побуждают человека к дви­жению к свободе. В результате можно встретить человека, который, вероятно, и выступает за полную свободу, но посылает своих детей на уроки Закона Божьего и сам не выходит из церковной общины, хотя это противоречит его убеждениям, — и все только потому, что "он не может сделать что-нибудь такое своим старым родителям". Ему свойственны робость, склонность к колебаниям, нереши­тельность, скованность из-за оглядки на семью и т.д. Это, конечно, не передовой борец за свободу.

Та же самая обстановка в семье может, однако, породить и "революционера" по причинам невротического характера. Такой тип встречается очень часто среди представителей мелкобуржуазной интеллигенции. Это, конечно, ничего не говорит о его ценности как революционера, но связь с чувством вины, сохраняющаяся в его характере, делает ре­волюционность личности, структурированной таким обра­зом, весьма проблематичной.

Семейное половое воспитание должно по самой своей сути нанести ущерб половой жизни индивида. Если тому или другому человеку все-таки удастся добиться для себя здоро­вой половой жизни, это происходит обычно в ущерб его привязанности к семье.

Подавление сексуальных потребностей проявляется, кроме того, в общем снижении духовных и эмоциональных функций, прежде всего уверенности в себе, способности к критическому восприятию действительности. Авторитарный общественный строй не заинтересован в "морали самой по себе". Только изменения в психическом организме, которые стоит приписать укоренению сексуальной морали, создают духовную структуру, образующую в массовой психологии основу всякого авторитарного общественного строя^1[8]. Пси­хологическая структура подданного представляет собой смесь из полового бессилия, беспомощности, несамостоя­тельности, тоски по вождю, страха перед властью, боязни жизни и мистицизма. Она характеризуется склонностью к бунтовщичеству и одновременно к подчиненности. Сексу­альный страх и сексуальное лицемерие образуют ядро того, что называется мелкобуржуазной психологией. Люди с такой структурой характера неспособны к демократии. Об эти структуры разбиваются попытки создания или сохранения организаций, руководство которых является подлинно де­мократическим. Они создают ту почву в массовой психоло­гии, на которой могут развиваться диктаторские вожделения и бюрократические склонности вождей, избранных демок­ратическим путем.

Следовательно, семья имеет двойную политическую фун­кцию:

1. Она воспроизводит самое себя, калеча человека в сексуальном отношении. Благодаря сохранению патриар­хальной семьи консервируется и сексуальное угнетение с его последствиями — сексуальными нарушениями, неврозами, душевными заболеваниями, половыми преступлениями.

2. Она порождает подданных, боящихся власти и испы­тывающих страх перед жизнью, и так создает возможность господства кучки властителей над массами.

Таким образом, семья приобретает, с точки зрения кон­серваторов, особое значение как оплот того общественного строя, который они защищают. Отсюда становится ясной позиция, которую занимают и решительнее всего отстаивают представители консервативной сексуальной науки: по их мнению, семья является институтом, "сохраняющим госу­дарство и народ", — конечно, в реакционном смысле. Поэ­тому и характеристика семьи может быть для нас критерием оценки общего характера того или иного строя.

ГЛАВА VI. Проблема полового созревания

Конечно, авторитарному мировоззрению не удалось ни в какой другой сфере сексуальной науки оказать на нее такого сильного влияния, как в интерпретации полового вопроса применительно к молодежи. Альфой и омегой всех исследований является прыжок от констатации того факта, что пубертатный период, в основном, означает все же половое созревание, к требованиям общества о необходимости соблю­дать молодежью половое воздержание. Тот, на кого последний аргумент не производит впечатление, хранит молчание. Как бы ни было замаскировано и обосновано это требование, ссылаются ли на биологические аргументы, например вроде "еще не наступившей зрелости" перед 24-м годом (Грубер), приводятся ли в доказательство этические, культурные или гигиенические причины, ни одному из известных мне авто­ров не пришло в голову, что сексуальные проблемы молоде­жи являются, в принципе, проблемами чисто общественного свойства и что они только и начинаются с выдвижением требования о воздержании. Попытки оправдать это обще­ственное требование биологическими, культурными или этическими доводами приводят аргументацию к совершенно абсурдным противоречиям.

Рассмотрим более подробно пубертатный конфликт и общественные требования к молодежи.

1. Пубертатный конфликт

Явления пубертатного конфликта и пубертатного невроза во всех их формах объясняются противоречием, существующим между фактом полной половой зрелости, наступающей примерно к 15 годам, то есть физиологической необходимо­стью жить половой жизнью, способностью к оплодотворе­нию и деторождению, с одной стороны, и экономической и структурной невозможностью создать в этом возрасте требу­емые обществом законные рамки для половых отношений, то есть заключить брак, с другой. Это основная черта затруд­нения, к которому добавляются многие другие, например последствия полученного в детстве воспитания, отрицающе­го сексуальность, которое, в свою очередь, является результа­том всей системы консервативного сексуального устройства.

Примитивное общество, основанное на материнском праве, не знает сексуальных проблемы молодежи. Напротив, все сообщения, будь их авторами миссионеры или серьезные исследователи, констатируют — с подобающим возмущени­ем относительно "нравственного упадка диких" или без него, — что пубертатные ритуалы сразу же с наступлением половой зрелости вводят юношу или девушку в половую жизнь, что во многих этих примитивных обществах большое значение придается сексуальной радости, а посвящение во взрослые является большим общественным событием. Рас­сказывают, что некоторые примитивные народы не только не препятствуют половой жизни молодежи, но и способст­вуют ей самыми разными способами, сооружая, например, общинные дома, в которые молодежь переселяется с дости­жением половой зрелости, чтобы иметь возможность поло­вого общения^1[9]. В тех примитивных обществах, в которых уже существует институт строгого моногамного брака, молодежь со времени наступления половой зрелости до женитьбы или замужества пользуется правом на полную свободу полового общения. Ни в одном из этих сообщений нет указаний на сексуальные бедствия или самоубийства среди молодых лю­дей, вызванные несчастной любовью (даже если они, что вполне возможно, и имеют место). В рассматриваемых об­ществах отпадает противоречие между половой зрелостью и недостатком генитального удовлетворения половой потреб­ности. Но это только основная черта различия между при­митивным и авторитарным обществами. Хотя в последнем и сохраняется праздник посвящения во взрослые, приняв фор­му различных церковных ритуалов (конфирмация и т.д.), но его подлинная суть полностью затушевывается. Более того, имеет место тенденция к влиянию на молодежь, прямо противоположная смыслу посвящения в совершеннолет­ние[10].

Среди проблем пубертатного периода лучше всего описан онанизм. Если не говорить о патологических случаях, то он представляет собой всего лишь замену отсутствующих поло­вых контактов. Констатацию этого факта, какой бы простой и само собой разумеющейся она ни была, я не обнаружил еще ни в одной работе и прошу извинить, если все-таки чего-то не заметил. Достаточно и того, что это само собой разумеющееся обстоятельство скрывается так тщательно, что на него можно вообще не обратить внимания. Здесь мы хотели только отметить, что авторы, о которых идет речь, выводят пубертатный конфликт не из противоречия между зрелостью и отсутствием половой жизни, а из другого — между зрелостью и невозможностью заключения брака. Как и прежде, мастурбация вызывает страстные протесты со сто­роны церкви и врачей, необразованных в сексологическом отношении, да к тому же проникнутых моральными пред­убеждениями. Хотя в последнее время и говорят все чаще о том, что борьба против онанизма еще усиливает остроту проблемы, закрепляя чувство вины, порождающее болезнь, просвещение увязло в научных трактатах, если не говорить о популярных работах, например, Макса Ходанна. Масса молодежи ничего не знает об этом.

Подведя краткий итог, можно сказать, что психоанали­тическое исследование неосознанных побудительных моти­вов конфликта, переживаемого в пору половой зрелости, свидетельствовало о возрождении прежних, испытывавших­ся в раннем детстве кровосмесительных желаний и чувства вины, обусловленных причинами сексуального характера. Все они на деле соответствуют неосознанным фантазиям, а не онанистическому акту. Мастурбация обусловливается не кровосмесительными желаниями, а половым возбуждением, соответствующим усиленному функционированию сексу­ального аппарата. Таким образом, исследование оргазма корректирует заключения психоаналитиков. Накопление сексуальных эмоций, не находящих выхода, только оживляет давние кровосмесительные желания, которые, со своей сто­роны, обусловливают не факт мастурбации, но форму и содержание психического переживания при онанистическом акте. Иначе было бы непонятно то обстоятельство, что кровосмесительные фантазии снова возникают именно в период полового созревания, но не раньше и не позже.

Тем самым пубертатный конфликт соответствует движе­нию вспять, к содержанию и примитивным, детским формам половой жизни. Если это движение не обусловлено с самого начала патологической фиксацией на детских переживаниях, то оно однозначно является следствием несостоятельности общества в решении проблемы полового удовлетворения при половом акте в период полового созревания.

Имеются две принципиальные возможности: или юноша или девушка вступает в пубертатный период и вследствие своего предшествующего сексуального развития неспособны найти полового партнера, или общество отказывает им в создании условий, благоприятных для полового удовлетво­рения в период созревания. Все это толкает его (ее) к онанистическим фантазиям, а тем самым и ввергает в пато­генную ситуацию детского конфликта. Ясно, тем не менее, что между этими двумя возможностями не существует корен­ного различия, так как первая из них является всего лишь следствием патогенного сексуального воспитания и ситуа­ции в семье в детстве. А она была, как известно, сориенти­рована на неукоснительное вытеснение сексуальности. В этом случае в полной мере уже в детстве дало себя знать воздействие преград, которое общество воздвигало перед половой жизнью, тогда как в другом случае оно проявилось только в пору половой зрелости.

Мы оценим данное обстоятельство еще вернее, сказав, что оба препятствия половому развитию — в детстве и в пору созревания — совпадают. Ведь препятствие, уходящее кор­нями в детство, создает фиксацию, к которой сексуальность может быть возвращена позже под воздействием препятст­вий социального характера, возникающих в период созрева­ния. Если преобладают последствия детской травмы сексу­ального развития, то в точном соответствии со степенью этого ущерба снижается способность начать нормальную половую жизнь по достижении зрелости. Тем легче может сказаться и воздействие социальных препятствий на пути полового общения со вступлением в пору половой зрелости.

Чувство сексуальной вины сильнее при мастурбации, чем при половом акте, потому, что онанизм отягощен кровосме­сительными фантазиями, в то время как половое сношение, приносящее удовлетворение, в нормальных условиях делает такие фантазии излишними. Если преобладает фиксация на объектах детства, то будет нарушен акт и чувство вины будет не меньше, чем при мастурбации. Но сексуальное пережи­вание, приносящее удовлетворение, может ликвидировать и чувство сексуальной вины. Это обнаруживается сколь угодно часто. А так как онанизм при прочих равных условиях никогда не приносит такого же удовлетворения, что половой акт, то при онанизме дает себя знать более сильное чувство вины.

Между типом человека, достигшего половой зрелости и совершенно неспособного сделать шаг от своей инфантиль­ной привязанности к родителям в реальную сексуальную жизнь, и типом человека, который делает этот шаг без всякого сомнения, спасаясь, таким образом, от инфантилиз­ма своей сексуальности, существуют всевозможные переход­ные типы личности и ситуации.

Первый из названных — конечно, тот, кто соответствует идеалу "порядочного" юноши: привязан к семье, подчиня­ется требованиям родителей, являющихся, как известно, представителями консервативного общества. Он —хороший ученик в том смысле, какой вкладывают в это понятие консерваторы, — непритязательный, скромный, покорный. Позже представители этого человеческого типа образуют основной контингент добропорядочных семейных пар и граждан государства, неспособных к критике. Но именно этот тип поставляет и основную массу невротиков.

Представители другого типа, весьма охотно характеризу­емого как асоциальный, в основном склонного к бунтарству, требовательного, не расположенного к родительскому дому и враждебно настроенного к мелкобуржуазной среде, из которой они вышли, образуют революционные группы в рядах рабочих и служащих и порождают многочисленных психопатов в определенных слоях мелкой и крупной буржу­азии. Движимые инстинктами, носители таких характеров опускаются по социальной лестнице, если вовремя не при­соединятся к социальному движению, так как иначе они оказываются внутри своего класса в состоянии неразреши­мого конфликта. Так как эти люди обладают интеллектом, превосходящим средний уровень, и способны к сильным переживаниям, учителя, ориентированные на "добропоря­дочность" и интеллект, не превышающий среднего уровня, не знают, что делать с такими учениками. Они "морально нездоровы" (мораль понимается здесь в полном соответст­вии с реакционными представлениями о жизни) или, по крайней мере, их характеризуют таким образом, даже если они не делают ничего другого, кроме реализации той естественной функции, в основе которой лежит половое влечение. Но так как в консервативном обществе, в нынешних усло­виях сексуального бытия, именно это действие слишком часто касается самого края преступления, то по чисто соци­альным причинам такая молодежь легко оказывается жерт­вой беспризорности. Оценивая таким образом юношескую сексуальность, мы полностью согласны с Линдсеем, который пишет в своей книге "Революция современной молодежи" о трудностях, с которыми сталкивается подрастающее поколе­ние: "В целом, я различаю несколько типов молодежи, вовсе не безусловно сталкивающееся с такого рода трудностями. Это, прежде всего, молодые люди, не обладающие энергией, лишенные уверенности в себе и инициативы. Молодые грешники чаще всего как раз и обладают этими ценными свойствами, и поэтому тем более ценным является их спасе­ние. Дело обстоит таким образом, хотя и не всегда, но очень часто. Хорошие отметки в школе могут означать для маль­чика только одно — что у него отсутствуют мужество и энергия или здоровье, и его удерживает от грехопадения не "добродетель", а всего лишь страх. Для нормального юноши мораль не играет большой роли, если он — действительно здоровое, молодое, живое существо, каким и должен быть. Ему следовало бы точно так же не осознавать свою душу, как он не осознает дыхание или какое-либо другое проявление жизнедеятельности организма".

2. Требования общества и сексуальная действительность

Нам следует, прежде чем рассматривать данную пробле­му, ответить на три вопроса, касающиеся юношеской сек­суальности:

1) Какие требования предъявляет авторитарное общество к молодежи и по каким причинам это происходит?

2) Как в действительности выглядит половая жизнь мо­лодежи между 14 и 18 годами?

3) Какие несомненные факты известны о последствиях для молодежи: а) онанизма, б) воздержания, в) полового акта?

Устанавливая "нравственные нормы" для половой жизни, реакционное общество требует от молодежи безусловно­го соблюдения целомудрия до заключения брака и осуждает половое сношение точно так же, как и мастурбацию. (Мы говорим здесь не об отдельных исследователях, а об идеоло­гической атмосфере.) До тех пор пока наука, сама, конечно, не подозревая об этом, находится под влиянием авторитар­ного мировоззрения, она выдвигает тезисы, призванные со­здать для него прочный фундамент. Обычно ученые для этого даже не делают ничего особенного, ссылаясь попросту на всем известную нравственную природу человека. При этом они забывают о своей собственной точке зрения, столь часто выдвигаемой в качестве возражения мировоззренческим противникам, о том, что задача науки — описывать факты, причем такое описание должно быть нейтральным в ценно­стном отношении и объяснять их причины. В тех же случаях, когда наука выходит за пределы объяснения социальных требований, выдвигая этические аргументы и не освободив­шись на деле от воздействия этих аргументов, она объектив­но берет на вооружение гораздо более опасный метод, а именно: маскировку этических позиций псевдонаучными теориями. Получается, таким образом, что этика рационали­зируется с помощью научных приемов.

Утверждают, например, что для молодежи необходим ас­кетизм, так как иначе будет снижаться уровень ее социальных и культурных достижений. При этом ссылаются на теорию Фрейда, в соответствии с которой социальные и культурные достижения человека зависят от питания сексуальной энер­гией, отвлекаемой от своих первоначальных целей и направ­ляемой на "более высокую" цель. Мы знаем этот процесс под названием "сублимация". Теория верна и опирается на богатый опыт клинических наблюдений, но сексуальное удовлетворение превратили в жесткое и абсолютное проти­воречие. Вопрос следует поставить конкретно: какой вид сексуального удовлетворения и сексуальной деятельности, сублимация каких сексуальных движущих сил имеется в виду?

Аргумент о необходимости аскетизма для социального развития неверен просто с точки зрения наблюдения. Утвер­ждается, что совершение полового акта молодыми людьми в половозрелом возрасте будет снижать уровень социальных и культурных достижений. Фактом же является мастурбация почти 100% молодежи, и с этим согласны все современные исследователи сексуальных проблем. Констатация этого факта полностью одерживает верх над всеми аргументами. Ведь если половой акт должен снижать уровень социальных достижений, то что же онанизм, напротив, не оказывает такого действия? Насколько онанизм принципиально отлича­ется от полового сношения? И не мешает ли, сверх того, чреватая конфликтами мастурбация нормальному развитию гораздо больше, чем могла бы помешать упорядоченная половая жизнь?

Аргументация оказалась в безнадежном тупике! Так как половая жизнь, приносящая удовлетворение, не отличается от той, которая его не приносит, нельзя увидеть и ее различ­ного отношения к социальным достижениям и сублимации. И почему же здесь в теоретической сфере зияет брешь, которую столь явно упускают из виду? Потому лишь, что ее закрытие приведет к таким практическим последствиям — как и вообще любое продумывание фактов до конца, — которые могли бы заставить извлекать один винт за другим из сложной и тонкой конструкции реакционных представле­ний о жизни.

Если бы был официально обесценен самый существен­ный аргумент в пользу целомудрия молодежи, то она могла бы прийти к пониманию необходимости таких идей и дей­ствий, которые могли бы оказаться опасными отнюдь не для ее здоровья и интеграции в общество, а для структуры принудительной семьи и для существования института брака. Позже мы ясно увидим на фактах эту связь между требова­нием целомудрия молодежи и брачной моралью.

Какова же в действительности половая жизнь молодежи? Уж конечно, она выглядит не так, как того требует мораль. К сожалению, нет конкретных статистических данных, ко­торые могли бы охарактеризовать это явление. Опросы, опыт Консультирования по половым проблемам и доклады для Молодежи (в особенности вопросы молодых слушателей этих Докладов), а также широкомасштабный сбор сексуально-экономических сведений позволяют нам сделать самый об­щий вывод: полное воздержание едва ли встречается у маль­чиков, вступивших в пору полового созревания, а если и наблюдается, то у тех, кто страдает тяжелыми неврозами и характеризуется психической заторможенностью. У девочек оно наблюдается чаще, но данные, имеющиеся на этот счет, слишком ненадежны. Несомненно, однако, что сексуальное поведение, которое с известным основанием можно было бы характеризовать как воздержание, встречается столь редко, что оно практически не учитывается.

На деле под покровом воздержания осуществляются все­возможные сексуальные манипуляции. В процессе социоло­гических исследований удавалось познакомиться с женщи­нами и мужчинами, которые занимались онанизмом на протяжении многих лет, не зная об этом. Онанистический акт у женщины очень часто происходит необычно — с помощью сжатия бедер. Езда на велосипеде и мотоцикле является подходящей ситуацией для бессознательной мас­турбации. Сексуальные мечты, посещающие женщину днем, даже если они и не сопровождаются сопутствующими мани­пуляциями, с психической точки зрения, представляют со­бой полноценный онанизм, по крайней мере в том, что касается вредной стороны этого явления. Те, кто предаются таким мечтам, будут, конечно, утверждать, что они соблюда­ют воздержание. Мы согласимся с ними до определенной степени: они действительно соблюдают воздержание в том, что касается удовлетворения, но не возбуждения.

Рабочая молодежь

В этих кругах существует большая боязнь разговоров с руководителями своих организаций на сексуальные темы. Характерно, что молодежь не отваживается обсуждать эти проблемы и между собой серьезным образом, зато очень часто об этом говорят, прибегая к остротам и непристойным шуткам. Атмосфера отношений между молодыми людьми пропитана сексуальностью. Очень часто обычные ругатель­ства используются для выражения сексуальных понятий или отношения к половым проблемам.

Устраиваемые в рабочих организациях вечера, посвящен­ные половому просвещению, слишком часто преследуют цель укрепить молодежь в приверженности к воздержанию. Крайне редко встречаются специалисты по сексуальной по­литике, которые могут корректным образом изложить моло­дежи волнующие ее проблемы. В высшей степени важное значение имеет характер постановки сексуальных вопросов. Очень многое зависит от способа раскрытия этих вопросов. В докладе, во-первых, нельзя обнаружить ни малейшего признака робости или отрицательного отношения к сексу­альным бедствиям, во-вторых, о проблемах следует говорить без обиняков и напрямик, в-третьих, жгучий интерес про­явится только тогда, когда вопросы задаются в письменном виде. Это позволяет щадить личную стыдливость, и очень мало найдется молодых людей, которые не стали бы задавать вопросы после такого доклада.

Несмотря на существующее мнение о поведении юношей и девушек, они очень часто вступают в половые сношения (сельская молодежь примерно в 13, рабочая — в возрасте около 15 лет). У сельской молодежи часто встречается обы­чай, согласно которому девушка ждет у танцевального зала до тех пор, пока парень не пригласит ее и не поведет танцевать. После танца, во время которого открыто демон­стрируется чувственность, парень уводит девушку за забор, и там они совокупляются. О предохранении от беременности практически ничего неизвестно, зато акт в большинстве случаев прерывается или процветает вытравливание плода. В последнем случае прибегают, конечно, к услугам знахарей.

Рабочая молодежь в городах получает во много раз боль­ше информации о предупреждении беременности, но, как ни странно, мало пользуется этими знаниями. До установ­ления фашистского господства в Германии и Австрии моло­дежные организации и партии в этих странах не занимались вопросом контрацепции. Очень многие средние и низовые функционеры молодежных организаций, как и некоторые низовые функционеры партий, проявляли заинтересован­ность по отношению к проблемам молодежи. Руководители же более высокого уровня относились к этим вопросам отрицательно.

Поэтому многие энергичные молодые люди и руководи­тели молодежных организаций сами брались за дело, пытаясь организовывать доклады по проблемам пола. Самая большая трудность, с которой они при этом сталкивались, заключа­лась в позиции родителей. Если они слышали, что в органи­зациях говорили "об этих вещах", то типичным явлением даже для родителей, входивших в рабочие партии или проф­союзы, оказывались запреты на посещение их взрослыми детьми культурных мероприятий в этих организациях. Это происходило и в тех случаях, когда старшие замечали возни­кновение чисто дружеских отношений даже между 18-летни­ми. Но опыт показывает, что и самым строгим родителям не удается отстоять свою жесткую точку зрения в присутствии сплоченной массы молодежи.

Общим явлением этих организаций бывала ревность, которая, приводя порой к дракам, раскалывала их. С точки зрения сексуальности, среди молодых функционеров можно было выделить два типа. Первые — те, которые жили в условиях полного воздержания, вторые —те, которые давали волю своим влечениям, будучи связаны с другом или подру­гой ничем не стесненными сексуальными отношениями. Для представителей первого типа партийная работа служила средством отвлечения от сексуального общения. Типичным для них было ослабление активности в партийной работе, если они находили девушку. Многие юноши и девушки приходили в организацию только для того, чтобы найти полового партнера, и исчезали, обретя его.

Но весьма часто бывает, что юноша очень долго "ходит вместе" с девушкой, но не вступает с ней в половую связь потому, что "нет подходящего случая". В формировании такой ситуации участвуют как внутренние препятствия (страх импотенции), так и отсутствие возможности. Для девушек типичен страх перед половым актом. Юноши зача­стую настаивают на близости, девушки же, напротив, допу­скают все виды любовной игры, но отвергают половое сно­шение. За это они расплачиваются такими повседневными для себя явлениями, как истерические припадки и безудерж­ный плач. Эти нарушения, обусловленные состоянием нерв­ной системы, — важнейшая проблема, с которой сталкива­ется молодежь. Особенно сильно она выражена у девушек.

У молодежи, занимающейся спортом, сексуальность вы­тесняется сильнее, чем у неспортивной, и спортом часто занимаются сознательно, чтобы справиться со своей сексу­альностью.

Оба типичных явления встречаются также в летних лаге­рях, студенческих общежитиях и каникулярных колониях гимназистов, где, с одной стороны, весьма широкая сексу­альная свобода, а с другой стороны, конфликты, в которые вступает нерешительная молодежь. Эти конфликты часто приводят к взрывам, колеблющим всю жизнь в общежитии.

Иногда девушки доверительно сообщают, что, находясь дома, они испытывают сильнейшую тоску по другу вообще или по кому-нибудь конкретному в этом качестве, но когда появляется возможность начать любовную жизнь, они, к их сожалению, изо всех сил противятся этому, не находят мостика от фантастической жизни к реальному сексуальному действию. Танцевальные вечера и коллективные праздники усиливают сексуальную напряженность без наступления со­ответствующей разрядки.

Юноши онанируют в одиночку или совместно, и послед­нее иногда превращается в коллективные эксцессы. Среди девушек мастурбация распространена меньше.

Юноши и девушки, решившиеся вступить в интимную связь, жалуются на обстоятельство, вконец изматывающее их, — отсутствие помещения, где они могли бы удовлетво­рить свою страсть. Весной и летом половые сношения со­вершаются под открытым небом, но зимой молодые люди очень сильно страдают от внешних обстоятельств, делающих интимную близость невозможной, так как у них нет денег на довольно дорогие гостиницы. Редко можно встретить моло­дого человека, у которого есть своя комната, да и родители в таких ситуациях сплошь и рядом занимают резко отрица­тельную позицию. Результатом становятся тяжелые конф­ликты и половая близость в условиях, не соответствующих требованиям гигиены (на лестничных площадках, в темных углах улиц и т.д.).

Самое сложное во всей проблеме заключается в том, что атмосфера в организациях рабочей молодежи и вне их проник­нута сексуальным напряжением, в то время как значительная часть молодежи и испытывает внутренние препятствия, и слишком угнетена внешними трудностями, чтобы быть в состоянии найти выход из этой ситуации. Поискам и обрете­нию выхода мешают родители, партийное руководство, да и вся идеология общества, тогда как совместная жизнь молоде­жи побуждает ее именно к преодолению установленных сексу­альных ограничений.

Типичную картину, с точки зрения вышеизложенного, представляла собой группа рабочей молодежи в Берлине, с которой я поддерживал самый тесный контакт. Она состояла примерно из 60 молодых рабочих в возрасте от 14 до 18 лет. Преобладали юноши. И здесь много говорили о сексуальных проблемах, но в форме острот, большей частью о половом акте, меньше — об онанизме. В группе подтрунивали друг над другом и отпускали шуточки, если, например, замечали, что юноша "ходит" с девушкой. Почти у всех был уже опыт интимной близости, и партнеров меняли довольно часто. К половому акту относились не особенно серьезно, но крупных конфликтов не было, если не говорить о некоторых драма­тических случаях ревности, приводивших к рукоприкладст­ву. Никогда не наблюдалось чего бы то ни было подобного эксцессам или так называемым публичным оргиям. Половой акт совершался большей частью во время ночных прогулок под открытым небом, но довольно часто и во время прогулок днем. Никто не видел ничего особенного в том, что парень и девушка время от времени "исчезали". О мастурбации, как и о гомосексуальном половом акте, слышали очень мало. Юноши, однако, охотно рассказывали друг другу о своих переживаниях, то же, хотя и реже, делали девушки.

Совсем юная девушка, некоторое время работавшая в этой группе в качестве функционера, так ответила на мой вопрос о том, почему к проблеме не относятся всерьез, а говорят, прибегая к остротам: "Да как же могло быть иначе? Ведь воспитатели говорят, что все это плохо, но говорить-то надо, вот мы и острим".

Пессарий был мало известен и редко использовался, чаще прибегали к прерыванию полового акта или применяли презерватив. Половой акт с использованием презерватива считался, как правило, дорогостоящей затеей (презерватив стоил от 30 до 50 пфеннигов).

Конфликты, возникавшие на сексуальной почве, часто мешали партийной работе. Порой юношей и девушек упре­кали в том, что они вступили в партию, чтобы найти парт­нера. Девушки нередко оставались в организации только для того, чтобы не потерять друзей. По мнению одной функционерки, ситуация складывалась таким образом лишь потому, что у самой молодежи не было ясности относительно ее половой жизни. Хотя подавление сексуальности, как она считала, принесло бы еще худшие результаты, эта проблема не играла бы такой роли при другом воспитании и если бы ее можно было обсудить открыто и всерьез. Например, зимой возникают очень серьезные конфликты только из-за того, что негде "заняться любовью". От этого очень сильно стра­дают все девушки и ребята.

Я хорошо знаю только австрийскую и немецкую рабочую молодежь. На основе опыта многолетней работы врача, а также в сфере молодежной политики я могу заверить, что ситуация — за исключением небольших различий — повсю­ду одинаково безотрадна, а состояние здоровья ужасающе. Я не сомневаюсь, что ситуация в сексуальной сфере чудовищна во всех странах. Это мнение подтверждается сообщениями, которые я получил из Англии, особенно из Лондона, из Венгрии, Америки и т.д.

В 1934 г. национал-социалистское правительство Герма­нии запретило походы с ночевками, в которых совместно участвовали юноши и девушки. И ни одна партия не осме­лилась выступить в защиту интересов молодежи и осудить этот запрет.

Самые же ужасные, поистине губительные несчастья готовит рабочей и мелкобуржуазной молодежи страсть к сплетням, которую испытывают повсюду в мире старые девы и неудовлетворенные мужчины и женщины в маленьких городах и на селе. В такой среде для молодежи было бы совершенно нереально завязать любовные отношения даже при физической возможности этого. Скука, жертвой которой оказывается население, порождает у многих сладострастие и злобу, приводящие к бесчисленным самоубийствам. Картина существования этой молодежи безотрадна.

Когда я был вынужден жить в изгнании в Мальме, у меня было более чем достаточно свободного времени, чтобы со­брать доказательства верности моих взглядов. Между 8 и 11 часами вечера молодежь в возрасте примерно от 17 до 30 лет прогуливалась взад-вперед по главной улице города. Юноши и девушки прохаживались обособленными группами, каждая из которых включала по трое-четверо юношей и столько же девушек. Парни отпускали глупые остроты, строили наглые рожи, но через эти маски проглядывала робость, а девушки пристыженно пересмеивались друг с другом. Все всех знали, и никто ничего не осознавал. Временами дело доходило до грубых ласк в подъездах. А как насчет культуры? Инкубаторы для выведения приверженцев фашистских идей — вот что это было, для этого не хватало только, чтобы скука и разло­жение, царящие в сфере сексуальных отношений, столкнулись с шумливой фашистской демагогией. Социалистиче­ские же организации оказались не готовы организовать жизнь.

Молодое поколение крупной буржуазии

Проникновение генитальной половой жизни в школы приняло формы, заставившие вмешаться власти. Послушаем отчет Линдсея о половой жизни молодого поколения амери­канской крупной буржуазии. Линдсей пишет:

"В первоклассном учебном заведении ("Филипс экэде-ми") пришлось запретить танцы из-за случаев разврата, которые имели место во время танцевальных вечеров. Эти происшествия вызвали большое внимание всей обществен­ности. Директор "Филипс экэдеми" Э. Стерне отмечал в своей статье в газете "Бостон глоб", что в числе мер, которые ему недавно пришлось принять, было и назначение комис­сии из преподавателей и студентов, на которую возлагались следующие обязанности:

1. Действовать в качестве полиции и останавливать, а в случае необходимости и выдворять пары, танцующие не­скромно.

2. Не допускать появления на танцах девушек с сомни­тельной репутацией.

3. Не допускать распития спиртных напитков молодыми людьми обоего пола как в танцевальном зале, так и где-либо в другом месте.

4. Не допускать в зал или выдворять из него подвыпив­ших.

5. Наблюдать за раздевалкой девушек, чтобы не допустить ношения неподобающей одежды, а также выпивки и непри­личных разговоров.

6. Следить за тем, чтобы девушек, пришедших в гости в эту мужскую школу, сопровождали гувернантки и чтобы во время танцевальных вечеров молодые люди не устраивали автомобильных прогулок.

7. Позаботиться о том, чтобы поблизости от танцеваль­ного зала не останавливались автомобили.

8. Предотвращать проведение собраний и встреч снару­жи, если они не поддаются такому же контролю, как танце­вальные вечера.

9. Следить за тем, чтобы сразу после окончания танце­вального вечера девушки расходились по своим комнатам.

Я воспроизвожу этот список без сокращения, ибо он так четко отражает ситуацию, существующую в одном из старей­ших и благороднейших учебных заведений нашей страны, как вряд ли что-нибудь еще могло бы это сделать. Почти все молодые люди — выходцы из богатых семейств Востока, характеризующихся высоким культурным уровнем, получив­шие первоклассное воспитание в лучших традициях".

Попробуем теперь через моральный застой, обнаружива­ющийся под действием такой ситуации в среде юношей "из богатых семейств Востока, характеризующихся высоким культурным уровнем", продвинуться к пониманию того об­стоятельства, что эта ситуация существуют как раз вопреки внешнему пуританству и антисексуальному воспитанию. Внешние формы проявления охарактеризованной ситуации — диалектическая противоположность антисексуальной мо­рали. Больше всего нас интересует здесь не прорыв подав­ляемой сексуальности вопреки моральным требованиям, а вопрос о том, как влияет сексуальная мораль на формы сексуальной активности. Задавшись таким вопросом, мы сразу же увидим, что эти сексуальные действия не соответ­ствуют ни сексуальной морали, ни сексуальной экономике, но компромиссы между ними возможны, причем к невыгоде и той, и другой.

"Все свидетели — учащиеся привилегированных учеб­ных заведений. Первый пункт их показаний заключается в том, что более 90 % всех девушек и юношей, участвующих в вечеринках с танцами и в автомобильных прогулках, без удержу целуются и предаются грубым ласкам. Это не озна­чает, что каждая девушка позволит каждому парню сделать с ней все, что он захочет. Но каждая найдет в конце концов одного, с которым она зайдет достаточно далеко. Остальные 10% — молодежь, не имеющая достаточной физической или душевной энергии, чтобы выразить свои естественные вле­чения. Это значит, что таких молодых людей ввергает в конфликты, в беды излишек силы, бьющая через край жиз­ненная энергия, и речь идет лишь о более умном регулиро­вании этой мощной энергии.

Данные о процентах, которые я привел, почти единодуш­ны. Если эти результаты верны, значит, молодежь более или менее единогласно сделала выводы о намерении рассматри­вать первые слабые формы сексуального опыта как нечто принадлежащее ей по праву. И действительно, ее широчай­шие круги пользуются этим правом, правда, не переходя довольно четко обозначенных границ. Некоторые девушки настаивают на своем праве получать подобные удовольствия от общения с юношами и весьма искусно проявляют агрес­сивность, в которой не уступают ребятам.

Я вспоминаю одну очень красивую, живую девушку, которая рассказывала мне, что она не хотела иметь ничего общего с парнем, который не был настоящим сорвиголовой и не умел толком ее потискать.

— И все ребята поступают так? — спросил я.

— Конечно, — ответила она. — Если нет, то у них что-то не в порядке".

Если Линдсей говорит об излишке силы, о жизненной энергии, бьющей через край, то он прав лишь в той мере, в какой эта чрезмерность отчасти соответствует живой сексу­альности молодежи, отчасти же является результатом проти­воречивого характера сексуальной активности. Мы слышали, что молодежь рассматривает грубые ласки, то есть прелюдию к акту наслаждения, "как нечто принадлежащее ей по пра­ву", но "не переходит довольно четко обозначенных границ". Мы можем позволить себе менее осторожные выражения.

Итак, молодые люди практикуют все виды сексуального возбуждения, не переходя, однако, в большинстве своем к половому акту. Мы должны задаться вопросом: почему же они позволяют себе все, кроме интимной близости? Ответ придет сам собой, если подумать о том, что мораль недву­смысленно представляет именно половой акт худшим из всех сексуальных действий. Да и на деле он является наиболее значительным завершением любовного возбуждения. Ре­шиться на ласки — значит эмансипироваться, но отвергать половой акт — значит все еще находиться во власти прину­дительной морали. Определенную роль в данной ситуации играет и способность девушки к вступлению в брак, так как ее целомудрие увеличивает шансы на заключение брака с юношей.

Тем не менее, как пишет Линдсей далее, "50 % молодых людей, начинающих с ласк и поцелуев, не ограничиваются этим, а идут дальше и начинают пользоваться другими сексуальными свободами, которые являются возмутительными и неприличными даже в соответствии с нравственными требованиями, принятыми ими". Только 15 % доходят до полового акта. В 1920 — 1921 гг. Линдсей встречался с 769 девушками в возрасте от 14 до 17 лет из-за их "сексуальных оплошностей". По его словам, "численность этих случаев не была еще выше только из-за физической невозможности охватить их все". Как пишет Линдсей, "сексуальный опыт" имеют до окончания школы, то есть до 18 лет, 90 % юношей. Значит, девушки отказываются от сдержанности.

"Старшеклассник, с которым я недавно беседовал, при­знался, что у него была половая связь с 15 ученицами, что все они в среднем были неплохими. Он предпочитал их обычным уличным девчонкам. Я уверился в истинности этого сообщения, поговорив со всеми 15 девушками и убе­дившись, что все они в среднем были неплохие создания. С каждой из них он был близок несколько раз. Все его парт­нерши, за исключением двух, не были девчонками, без разбора меняющими любовников, и, по-моему, возврати­лись на праведный путь. Возможно, существование квартала "красных фонарей " в Денвере уберегло этих девушек от при­обретения отрицательного опыта, но не уберегло ни школь­ников, ни проституток, имеющих точно такое же право на спасение, как и все остальные. Если теперь гораздо больше "хороших" девушек имеет сексуальный опыт, то, как бы странно это ни показалось, гораздо меньше их оказываются "потерянными" и "погибшими".

В этот момент Линдсей постигает, возможно, сам того и не чувствуя, тайну проституции и предлагает решение, кото­рое порождаются сексуальным кризисом: упадок проститу­ции в результате вовлечения женской молодежи в половую жизнь. Он пишет:

"Эта напористая, требовательная, проникнутая духовны­ми устремлениями позиция девушек в отношении просвеще­ния и истины становится в последние годы все более рас­пространенной и проявляется все более открыто. Причина изменений заключается в том, что в современной экономи­ческой и социальной ситуации девушки все более уравнива­ются в правах с мужчинами. Многие попадают по окончании школы на лучше оплачиваемую работу, чем юноши, с кото­рыми они "ходят". Потому-то, когда заходит речь о материальном благополучии, иной воздыхатель может перехватить критический, а то и пренебрежительный взгляд своей воз­любленной".

И далее:

"Я располагаю определенными цифрами, доказывающи­ми, что на каждый случай сексуальных прегрешений, выплы­вающих на свет божий, приходится множество таких же случаев, остающихся неизвестными. Например, из 495 деву­шек, признавшихся мне в своих контактах с молодыми людьми, забеременели только 25. Всем им было от 14 до 18 лет. Остальные избегают беременности — кто благодаря счастливому случаю, кто с помощью противозачаточных средств. Такие знания распространены среди молодежи шире, чем обычно предполагают...

Три четверти этих 495 девушек пришли ко мне по собст­венной воле — некоторые из-за беременности, другие из-за того, что заразились. Были и истерзанные угрызениями совести или нуждавшиеся в особом совете еще по какой-либо другой причине. Их пригнала ко мне бедственная ситуация, иначе бы они, конечно же, не пришли. Но есть и множество таких, которые, несмотря на свои беды, не знают или не находят дороги ко мне или предпочитают помочь себе сами, зная, "как это делается".

Иными словами, эти примерно 500 девушек, прошедшие через мое бюро на протяжении менее двух лет, — всего лишь небольшая группа из всех тех, которые оказывались в таком же положении, но лучше умели помочь себе сами. Например, сотни шли на аборт. И я не только предполагаю это. Я это знаю".

Какие выводы делает Линдсей из своих наблюдений, поистине убийственных для принудительной морали?

"Мне нет нужды говорить, что мы рассматриваем в высшей степени трудный и опасный вопрос. Он не может быть решен с помощью слежки со стороны взрослых или их бдительности. На него можно ответить только с помощью добровольно соблюдаемого нравственного закона, с помощью установления настоящих внутренних преград, которые будут одобрены и приняты самой молодежью. Такой закон может быть воплощен в свободное и естественное действие только с помощью самого единодушного и глубокого воспитания ".

Что же такое этот "нравственный закон"? Как конкретно представляет себе Линдсей решение? Как следует добиться установления таких "настоящих внутренних преград"? Ведь более "настоящих" ограничений сексуальности и способов ее вытеснения, чем те, которые привиты воспитанием, кото­рые внушаются всем обществом — будь то школа, родитель­ский дом или церковь, — не может быть по очень простой причине: нет иных преград, кроме привитых воспитанием, воспринятых из внешнего мира, так как природа не знает "нравственного закона". А каков результат длящегося века­ми сексуального угнетения молодежи? Да как раз тот, кото­рый описал Линдсей.

Линдсей попадает в противоречия, совершенно неразре­шимые, если разделить его точку зрения на суть вещей и процессов. С одной стороны, он констатирует факты, кото­рые означают конец влияния принудительной морали на молодежь. Отсюда, на основании именно этих фактов, он приходит к требованиям, означающим не что иное, как восстановление той же самой морали, гибель которой он сам отчасти весьма недвусмысленно одобрял. Он не выходит, в конце концов, за пределы идеологии моногамного брака и тре­бования целомудрия для девушек. Так, например, Линдсей пишет:

"Много лет назад на моем попечении находилась 17-лет­няя девушка, которая еще за пять лет до этого была близка со многими одноклассниками. Была ли она аморальна? Поступала ли плохо? Глупости! Она была неосведомленной. Один-единственный разговор с ней, состоявшийся тогда, положил делу конец. Она стала одной из лучших девушек в Денвере. Ни один мужчина больше не осмеливался перейти ей дорогу. Она очень красива, необычайно умна и замужем за человеком, который, по-моему, ее заслуживает".

Следовательно, наш автор только смягчает оценку, осно­ванную на принудительной морали, а не выступает против нее. Он не делает из наблюдавшихся фактов вывода о фи­аско, более того, об окончательном упадке принудительной морали. Взрослые говорили, что девушка плоха и глупа, Линдсей же считает, что она лишь неосведомлена. Я сомне­ваюсь, что она была неосведомленной. Она точно знала, что она делала, но ее история завершилась и должна была завершиться браком, что было заранее предписано девушке. Благодаря этому она не стала более осведомленной в смысле сексуальной ориентированности. В лучшем случае, она стала под влиянием Линдсея более осведомленной о последствиях, которые угрожали ей, если она не подчинится нормирован­ным формам половой жизни.

Итак, Линдсей констатирует, что:

1) Изменяются социальные критерии:

"Нельзя утверждать, что упомянутые явления представ­ляли собой лишь проявление послевоенной истерии и теперь устранены после того, как они внешне оказались под конт­ролем и был отменен запрет танцев, который последовал за полицейскими мерами, продемонстрировавшими свою не­эффективность. Сейчас запреты практикуются более искус­но, более скрытно и, к тому же, в более широких масштабах, так как эти меры уже не новы. Взрослые полагают, однако, что под внешне успокоенной поверхностью уже ничего боль­ше не происходит, и продолжают жить в своем раю для дураков. Молодежь же тем временем стала хитрее, презирает старшее поколение более чем когда-либо и более чем когда-либо прежде преисполнена хладнокровной решимости сле­довать своим путем. Это, правда, не всегда означает, что речь идет о гибельных путях или что те, которые вступают на них, двигаются навстречу своей гибели. Сказанное означает, что изменяются применяемые нами социальные критерии, и я убежден в том, что они победят, если не при нашей жизни, то после нас".

2) Перестают существовать препятствия экономического характера, с которыми сталкиваются, прежде всего, девуш­ки:

"Внешние препятствия, столь мощные прежде экономи­ческие помехи, исчезли навсегда, и единственный вопрос заключается теперь в том, как скоро и насколько успешно эти препятствия будут заменены внутренним сдерживанием, действующим благодаря добровольному принятию нравствен­ной точки зрения. А только такая позиция способна удержать человека на правильном пути. Я не думаю, что это молодое поколение — всего лишь слепой слон в посудной лавке".

3)Современная молодежь — "самая здоровая и нравст­венная, которую мир когда-либо видел".

4) Замена посещения борделя связью с одноклассницей — более благое дело, так как более соответствует требованиям морали:

"Ведь юноши и мужчины, благодаря которым вообще стало возможным появление кварталов публичных домов, станут или остаются хорошими и уважаемыми гражданами, мужьями и отцами. Девушкам же, находящимся в том мире, вступление на этот путь заказано. И все же кажется, что, несмотря на множащееся число сексуальных проступков, совершаемых девушками, новое время менее разрушительно для женщины, чем прежняя эпоха "красных фонарей", с неумолимыми, жесткими обычаями, жестокими наказания­ми и лицемерной точкой зрения двойной морали. Этим я, конечно, не хочу сказать, что новая ситуация не нуждается в улучшении. Я лишь настаиваю на том, что в ней в большей мере, чем прежде, торжествует подлинная мораль и что мы, несмотря на старых плакальщиц, не вернулись назад".

5) Современные девушки знают, как надо обращаться с "этим зверем — мужчиной":

"Раньше хорошенькая девушка оскорбилась бы, если бы ее сочли способной на соответствующее поведение. Пусть теперь она и отвергает ухаживания, но едва ли будет оскор­блена ими. Она слишком хорошо знает, как надо обращаться с "этим зверем —мужчиной", и понимает, что его инстинкт, в конце концов, — нечто вполне нормальное. Я не хочу исследовать здесь вопрос о том, является ли эта откровен­ность в отношениях между девушками и молодыми мужчи­нами обретением или потерей. Она является, во всяком случае, неотъемлемым признаком свойственной молодежи решимости назвать вещи своими именами, и нам, взрослым, приходится считаться с этим, хотели бы мы или нет".

6) "Подобно аппетиту, сексуальные стремления не явля­ются законными или незаконными, моральными или амораль­ными".

Формулируя выводы, Линдсей, однако, не исследует при­чины неудачи сексуальной революции молодежи, а оценивает эту революцию с нравственной точки зрения:

"Молодежь в целом, благодаря отходу от старых пред­ставлений, несомненно, достигла некоторого прогресса, от­дельные же ее представители попросту впали из одной фор­мы рабства в другую. Необузданность — это порабощение. Напротив, свобода — это добровольное подчинение высшим законам, означающим большее принуждение, более трудным для исполнения и более строгим, чем человеческие законы. Часто молодежь путает свободу с необузданностью, так как, основываясь на собственном опыте, она не может прийти к спасительному знанию".

В "высших законах" мы распознаем жизненную необхо­димость и условия существования авторитарного общества, в их "принуждении" — недостаток общественного базиса для жизни молодежи согласно сексуально-экономическим принципам, в их "строгости" — решимость общества не позволить молодежи ускользнуть от своего влияния, уйти за пределы фабрики по штамповке подданных, называемой семьей. Сама же молодежь не может обрести спасительного знания, у нее нет права на такое знание, так как она материально заинтересована именно в том общественном строе, который создает столько препятствий ее половой жизни.

Но как же получается, что самому Линдсею, достойному уважения мужественному защитнику молодежи, не хватило последовательности? У нас создается впечатление о нем как о борце за права молодежи, сознание которого затуманено моральными предрассудками и которому поэтому недостает решимости. Может быть, здесь нам и откроется тайна неиз­менной приверженности аскетизму, несмотря на фиаско, которое потерпело это требование?

Линдсей пишет: "Была ли эта девушка (вступавшая до брака в половые связи, а позже вышедшая замуж) действи­тельно осквернена этим или она совершила лишь оплош­ность, нарушив правила общественной нравственности? Раз­личие между той и другой оценками имеет в высшей степени важное значение. Мы можем допустить, что она была непра­ва, пойдя до брака на интимную близость с мужчиной. (Курсив Линдсея.) Ее ошибка заключалась только в неуважении к традиции, но не в каком-то таинственном "загрязнении", которое можно "накликать" благодаря суеверию нашей расы".

Итак, хотя она и не "загрязнена" в результате внебрачной связи, но совершила проступок против "традиции". Нельзя четче обосновать предъявляемое к девушке требование со­хранения целомудрия: она была неправа, совершив половой акт до брака... Но абсолютна ли эта неправота? Нет, с точки зрения традиции, согласно которой консервативное общество по идеологическим и экономическим причинам не может одобрить внебрачную связь, так как в противном случае погибли бы и брак, и семейная идеология. Ведь Линдсей говорит о бунтовщице Мэри: "И все же ни в коем случае нельзя проложить путь "свободной любви" и тому подобным вещам. Нам не обойтись без брака. Он должен сохраняться с по­мощью мудрого, осторожного изменения правил, регулиру­ющих этот институт...".

Таким образом, все ясно: сексуальная свобода молодежи означает крах брака (брака принудительного), сексуальное же угнетение молодежи должно сделать ее способным к заключе­нию брака. К этому, в конечном счете, и сводится многократ­но упоминаемая формулировка о "культурном" значении брака и о молодежной "нравственности". Только поэтому вопрос о браке нельзя обсуждать без рассмотрения вопроса о юношеской сексуальности. Если данная связь нарушается, то молодежь попадает в неразрешимые конфликты, ведь ее половая проблема не поддается разрешению без решения вопроса о браке, в свою очередь, не имеющего решения, если оставлять без рассмотрения проблему экономической само­стоятельности женщины, а также сложные проблемы воспи­тания и экономических отношений.

Несмотря на все добровольные ограничения, которым Линдсей подвергал сам себя, он оказался в Америке жертвой бойкота и потерял свою судейскую должность.

Эти строки были написаны примерно за два года до первой публикации, летом 1928 г. В них формулировались выводы, сделанные на основе изучения социологических взаимосвязей между брачной моралью и обращенным к молодежи требованием аскетизма. И вот осенью 1929 г. счастливый случай позволил мне найти статистические до­казательства правильности моих выводов, которые до тех пор представляли собой лишь догадки относительно этих взаи­мосвязей. Врач Московского венерологического института М. Бараш опубликовал работу "Половая жизнь московских рабочих" в "Journal of Social Hygiene" (Вd. XII, H. 5, Mai, 1926), в которой имелось статистическое исследование соот­ношения между супружеской неверностью и временем нача­ла половой жизни до брака. 61,6% начавших половую жизнь до вступления в брак и в возрасте до 17 лет были неверны в браке, из тех, кто начал ее от 17 лет до 21 года, неверны были 47,6 %, а среди тех, которые совершили половой акт впервые только после 21 года, было всего лишь 17,2 % нарушителей супружеской верности. Автор замечает по этому поводу:

"Чем раньше тот или иной представитель исследованной группы начинал половую жизнь, тем менее стойким оказы­вался он в браке, склоняясь к частым случайным связям Те, которые совершали первый половой акт уже в раннем воз­расте, вели позже нерегулярную половую жизнь".

Если верно, что обращенное к молодежи требование аскетизма непосредственно определяется, как показывают результаты социологических наблюдений, институтом брака, а косвенно теми же экономическими интересами, что и официальная сексуальная реформа, если, кроме того, стати­стически доказано, что раннее начало половой жизни делает молодых способными к вступлению в брак в соответствии с требованиями принудительной морали ("один партнер на всю жизнь"), то ясно также, что требование аскетизма слу­жит созданию сексуальной структуры индивидов, призванной соответствовать строгой брачной жизни и воспитывать до­бропорядочных подданных государства.

В дальнейшем должны быть исследованы эта сексуальная структура, ее воздействие на саму молодежь и противоречия брачной ситуации, порождаемые ею.

3. Рассмотрение проблемы половой жизни молодежи с медицинских, а не с этических позиций

Следует иметь ясное представление о том, с какой пози­ции рассматривается вопрос. В данном случае мы снова сталкиваемся с тремя точками зрения: этической, сексуаль­но-экономической и общественной. С этической позиции к вопросу нельзя подойти и он не имеет решения. Конкретно поставленный вопрос сводится к проблеме сексуальной эко­номики индивидов и к заинтересованности общества в судь­бе своих членов.

Как мы видели, авторитарное общество самым серьез­ным образом заинтересовано в подавлении юношеской сек­суальности. Такого подавления требуют прочность принуди­тельного брака и основанной на нем семьи, а также форми­рование психологической структуры подданного. Правда, приверженец сексуальной этики полагает, смешивая авто­ритарное общество с человеческим, что прочность человече­ского общества вообще оказалась бы под угрозой, если бы молодежь, по типичному для этих ученых выражению, "дала волю своим страстям". Но именно это и необходимо сначала исследовать. У юноши или девушки есть только три возмож­ности: воздержание, мастурбация (включая гомосексуальные отношения и гетеросексуальное возбуждение) или половое сношение. Следует конкретно поставить вопрос о том, про­тиворечат ли общественные интересы, и если да, то какие именно, сексуально-экономическим, необходимо ли нане­сти ущерб одним ради соблюдения других. Также нужно, прежде всего, принять во внимание и интересы самой моло­дежи и задаться вопросом, каковы, с точки зрения гигиены, преимущества и ущерб для молодежи, возникающие в ре­зультате воздержания, онанизма или полового акта.

Половое воздержание в пубертатный период

Мы должны, конечно, исследовать явления полного воз­держания, так как все прочее охватывается расширенным понятием онанизма. Итак, мы имеем дело с неопровержи­мыми фактами, свидетельствующими о том, что в среднем к 14-му году жизни в результате усиленной работы аппарата внутренней секреции и созревания генитального аппарата сексуальность вступает в высшей степени активную фазу. Половое влечение, естественно, направляется на половой акт. Если же столь многие юноши и девушки не ориентиру­ются сознательно на половую близость, то это, вопреки общему ошибочному мнению, является не выражением би­ологической незрелости, а следствием воспитания, вытесня­ющего всякую мысль о сексуальном контакте. Важно кон­статировать это, если есть желание видеть вещи такими, каковы они на самом деле, а не такими, какими хотели бы их видеть авторитарное общество и церковь.

Юноши и девушки, которые преодолели вытеснение представления о половом акте, совершенно точно знают, что он существует и что отныне они именно его и хотят. Пред­посылкой же воздержания является как раз вытеснение пред­ставлений сексуального характера, в особенности о половом акте. Существует, вероятно, и еще шире распространенная возможность, заключающаяся в том, что представления о половом акте, пусть не бессознательно, но с точки зрения сохранения душевного равновесия, до такой степени лиша­ются тайны и связываются с чем-то отвратительным и страш­ным (это типично для девушек из мелкобуржуазных семей), что утрачивают всякое практическое значение. Но для того чтобы осуществить воздержание, необходимо нечто большее, а именно: вытеснение полового возбуждения. Это на некото­рое время обеспечит покой. Преимущество такого подхода заключается в избавлении от мучительного конфликта, по­рождаемого онанизмом, и от опасной в социальном отноше­нии борьбы против своего окружения, если юношей или девушкой движет осознанное, а потому непреодолимое стремление к половому акту.

Становясь старше, юноши и девушки большей частью демонстрируют явное изменение своего отношения к сексу­альному наслаждению. По достижении 16 — 17 лет они отрицают сексуальность гораздо резче, чем прежде. Анализ показывает, что вместо стремления к наслаждению появился страх перед ним. Это явление можно назвать боязнью наслаж­дения. Оно представляет собой нечто принципиально иное, нежели страх перед наказанием за сексуальные действия, находящий свое крайнее выражение большей частью в нео­сознанной боязни кастрации.

В боязни наслаждения коренится все более распростра­няющийся сексуальный страх. Причины данной ситуации в том, что под постоянным воздействием сексуальных запре­тов изменился и сам процесс полового возбуждения. Клини­ческий опыт показывает, что наслаждение, не испытанное из-за препятствия, превращается в отвращение, часто даже в болезненное возбуждение половых органов. Таким образом, чувственное возбуждение, например при сексуальном удов­летворении, превращается в источник отвращения, а тем самым в истинный мотив, заставляющий молодых людей бороться против своей сексуальности и подавлять ее. Ком­петентному врачу-сексопатологу знакомо странное поведе­ние подростков и юношей, когда, например, искусственно обращаются вспять эрекции, если они становятся неприят­ными, если не наступает удовлетворение.

Еще более выражен в период полового созревания свой­ственный девушкам страх не перед наказанием, а перед сильным возбуждением. Возбуждение ощущается как опас­ность. В этой боязни наслаждения нам и следует искать подлинную причину укоренения приобретенного извне стра­ха перед наказанием за сексуальные действия. Таким обра­зом, юноши и девушки сами часто становятся защитниками сексуальных запретов.

Но состояние сексуального возбуждения без удовлетво­рения никогда нельзя перенести в течение длительного вре­мени. Существуют только два решения: вытеснение сексу­ального возбуждения или удовлетворение. Первое приводит обычно к нарушениям душевного здоровья, второе — в современном обществе — к социальным конфликтам.

Следовательно, воздержание опасно и абсолютно вредно для здоровья. Отметим для начала тот факт, что подавленное сексуальное возбуждение создает различные пути выхода из этой ситуации. Очень скоро наступает нервное нарушение или молодой человек погружается в дневные сексуальные фантазии, существенно препятствующие ему в работе. Тот же, кто не хочет видеть связи между сексуальным возбужде­нием и нервозностью во всех ее формах, может без долгих размышлений заявить, что воздержание не вредит и в боль­шинстве случаев осуществимо. Такой человек только кон­статирует, что молодой человек живет в условиях воздержа­ния, то есть, очевидно, может жить таким образом. Но от взгляда людей, не ориентирующихся в проблеме, ускользает тот факт, что расплатой за воздержание будет невроз и появление других проблем. Наш оппонент полагает, напри­мер, что невроз является выражением "дегенеративной пред­расположенности" или воли к власти. Он избавляет себя от большего, чем молодой человек, а именно: от размышления о юношеской сексуальности вообще и, к тому же, о связан­ной с ней проблеме общественного строя.

Скажут, что не все юноши и девушки, соблюдающие воздержание, сразу же заболевают. Да, конечно, но как же в этом случае принять тот факт, что невроз возникает и позже, когда от человека требуют только "законных" половых отно­шений?

Опыт сексуально-экономических наблюдений в клини­ческих условиях показывает, что наиболее неблагоприятны случаи тех пациентов, которые никогда не отваживались заняться онанизмом. Сначала имело место вытеснение сексуальности, возможно даже успешное на протяжении неко­торого времени. Половой аппарат не приводился в действие, и если в ходе соблюдения воздержания достигался результат, которым могло быть довольно авторитарное общество, то позже аппарат не срабатывает вообще — он, так сказать, заржавел. Численное преобладание женских половых рас­стройств над импотенцией у мужчин указывает на глубокую связь, существующую между более редкой мастурбацией у женщин и вытеснением сексуальности и свойственной им позже неспособностью к сексуальным переживаниям. Гово­рить об этом молодежи остерегаются, даже если и знают, ведь иначе какие оправдания останутся для проповеди воздержа­ния?

Когда я обсуждал проблему онанизма, в качестве возра­жения на мои доводы всегда выдвигалась возможность от­влечения от половых влечений с помощью занятий спортом. На это я, если не хотел фальсифицировать факты в угоду сексуальной морали, мог возразить только одно: хотя спорт и лучший способ снижения полового влечения, но ведь и спортсмены, которые хотят с помощью спорта полностью убить влечение, очень часто настолько хорошо реализуют этот замысел, что впоследствии не могут более распоряжать­ся своей сексуальностью. Постоянно удивляет большое чис­ло сильных, тренированных людей с сексуальными наруше­ниями. А все объясняется просто: так как эти люди не могли в течение длительного срока обратить все свое половое возбуждение на достижение высоких спортивных результа­тов, им, в конце концов, пришлось прибегнуть к помощи вытеснения со всеми последствиями, которые влечет за собой использование этого средства. Итак, хотя спорт и является способом снижения полового возбуждения, он так же непригоден для решения сексуальной проблемы молоде­жи, как и любое другое средство, направленное на умерщв­ление полового возбуждения.

Тому, кто зная о последствиях своего поступка, все-таки решается на него, мы охотно предоставим свободу действий. Мы не хотим никого принуждать к половой жизни, прино­сящей удовлетворение, но говорим: пусть тот, кто, идя на риск душевного заболевания или уменьшения радости от результатов своего труда и жизнерадостности, хочет жить в воздержании, так и поступает. Кто этого не хочет, пусть добивается упорядоченной половой жизни, приносящей удовлетворение, коль скоро не приходится отрицать наличие полового влечения. Но существует и обязанность обращать внимание на опасную возможность "ржавения" сексуально­сти, ее отлива в детские и извращенные формы сексуальной активности и на душевные заболевания как следствия абстинентното образа жизни в юном возрасте.

Самые трагические случаи — те, когда к нам в амбула­торию или в консультацию по половым вопросам приходят люди в возрасте 35—40 лет, даже 50—60-летние с тяжелей­шими нарушениями душевного состояния, страдающие не­врозами, угрюмые, одинокие, пресыщенные, и просят от нас помощи. Чаще всего они хвалятся тем, что никогда не жили, предаваясь "распутству", под чем подразумевается избегание онанизма и полового акта в раннем возрасте.

Даже авторы, характеризующиеся, как правило, прони­цательностью, неверно оценивают опасности полового воз­держания, и это происходит по двум причинам. Во-первых, им не ясна связь между нарушениями в половой сфере, дающими себя знать лишь позднее, и длительным воздержа­нием, во-вторых, у них не было возможности наблюдать тесную связь между нервными нарушениями и воздержани­ем так же часто, как ее видят практикующий психотерапевт и консультант по половым вопросам.

Фриц Брупбахер пишет в своей книге "Счастье быть родителями, предупреждение беременности и изгнание плода ", труде, превосходном со всех точек зрения, кроме подхода к воздержанию: "Во всевозможных работах рассуждают на тему вреда и пользы воздержания. Тот, кому оно нравится, может его практиковать. Оно не нанесет никакого вреда... В любом случае воздержание полезнее для здоровья, чем вене­рические заболевания".

Как показали беседы с Брупбахером, он в дальнейшем отказался от этого взгляда. Прежде он не видел, что сама склонность к длительному аскетизму уже является симпто­мом болезни, знаком довольно полного вытеснения созна­тельного полового влечения. Воздержание всегда, раньше или позже, наносит ущерб любовной жизни и результатам в работе. Это факт, основанный на опыте.

Рекомендовать такую позицию молодежи означает сеять семя невроза, который рано или поздно даст о себе знать, или, по меньшей мере, создавать предпосылки будущего снижения жизнерадостности и трудоспособности. Рассмат­ривая же воздержание с душевно-экономической точки зре­ния, можно было бы усомниться в том, что оно полезнее для здоровья, чем венерические заболевания. От них можно избавиться, если лечиться должным образом. Напротив, бо­лезненные изменения характера, приобретаемые в результате воздержания, устраняются полностью лишь в очень редких случаях. Кроме того, мы не располагаем количеством квали­фицированных психотерапевтов, необходимым для врачева­ния зла, которое может быть причинено длительным воздер­жанием.

Сказанное не означает недооценки опасности венериче­ских заболеваний. Но их привыкли использовать, как пра­вило, в качестве пугала, в качестве средства, пригодного для вытеснения сексуальности. Кроме всего прочего, альтерна­тива вовсе не формулируется как "воздержание или венери­ческие заболевания". Ведь можно избежать последнего, об­щаясь не с проститутками, а только с любимым партнером, принадлежащим к своему же социальному слою.

Мы говорим здесь о половом воздержании юношей и имеем в виду, чтобы не возникло недоразумений, 15 — 18-летних. Авторитарная сторона требует воздержания "вплоть до закрытия эпифизных пазух", то есть примерно до 24 лет. В свое время в Вене одна дама, специализирующаяся по проблемам социального попечения, выступала перед мо­лодежью с докладами, в которых это вредное "учение" вдалбливалось в голову слушателей под видом научных те­зисов. Она не сказала, однако, ничего о том, что общего имеет закрытие эпифизов с созреванием полового аппарата, которое происходит примерно к 14 годам.

На страницах газеты "Морген" один из консультантов молодежи по проблемам психологии индивида открыл руб­рику для обмена мнениями и консультирования. 18 марта 1929 г. в ней, наряду с прочим, был помещен и такой "милый" совет читателю:

"Ваш вопрос касается проблемы начала "сексуальной практики", нередко обсуждающейся среди биологов. Рим­ский писатель Тацит превозносит германцев, которые до 24 лет не касались женщин, и это правило должно иметь силу и у нас. Половое влечение, одно из самых мощных в жизни человека, не должно рано обретать господство над челове­ком, и вы совершенно правы, когда ищете в спорте ту разгрузку, которая вам еще не полагается в сексуальной сфере(!). Если ваши друзья, пусть даже они и моложе, действуют по-другому, это против заповедей сексуальной гигиены(!). Знаменитый специалист в области гигиены тай­ный советник профессор д-р Макс фон Грубер (sic!!) никогда не прекращал проповедовать в своей темпераментной мане­ре, что половое воздержание никому еще не причиняло вреда".

Ссылка на Грубера и древних германцев — конечно, весомый аргумент! Тот же самый профессор Грубер утверж­дал, однако, что воздержание не только не приносит вреда, но даже полезно: неизлившееся семя вновь поглощается, что означает поступление белка.

Я знаю лучший и более приятный способ обеспечить поступление белка —мясной рацион. Но Груберу, в соответ­ствии с принципами государственного строя и объективным нравственным законом, твердо настроенному против всего плотского и озабоченному сохранением авторитарного об­щественного устройства, совершенно не пришло в голову, что существует и другой способ подачи белка, кроме прямого всасывания спермы.

Я упоминаю эти давние примеры не только потому, что они исторически интересны и доказывают, каких усилий стоило освобождение от этой идеологии. Гинеколог из Вены социал-демократ д-р Карл Каутский в 1930 г. резко атаковал меня на страницах "Фрайхайт", обвинив в том, что я лишаю рабочих их "идеалов". В высшей степени важно констатиро­вать, что сексуальный страх не перестает существовать и на границах рабочего движения.

При исследовании сексуальной революции в Советском Союзе также оказалось, что утаивание этих проблем не пошло на пользу рабочему движению. Надо наконец добить­ся, чтобы врачи-сексологи и консультанты молодежи пере­стали соперничать с церковью в "служении нравственно­сти". Следующий пример свидетельствует о том, как необ­думанно поступали в наших кругах.

Среди венских консультантов молодежи был и один священник. Он таким образом консультировал 22-летнюю девушку (согласно ее собственному сообщению):

"Для начала я сказала, что прочитала в газете о консуль­тационном пункте и что я — одна из несчастнейших людей и не знаю, как себе помочь.

Д-р П. ободрил меня и сказал, что я лишь должна спокойно выговориться.

После этого я рассказала, что у меня есть друг и мы очень любим друг друга, но с некоторых пор наши отношения очень напряжены, так что я не знаю, что делать. Я добавила, что уже пыталась примириться с религией, но не смогла найти в этом удовлетворения.

Потом д-р П. начал задавать вопросы.

— Сколько Вам лет?

— 22 года.

— Сколько лет Вы знаете своего друга?

— 4 года.

— А ему сколько лет?

— 24 года.

На это он вскользь заметил, что ему знакомы молодые люди, которые знают друг друга 8-9 лет и, тем не менее, остались чистыми.

Он не уточнил, что подразумевает под чистотой, сказав под конец только, что может представить себе двух людей, которые хотя и очень любят друг друга, но не связывают со своими отношениями чувственных мыслей. Затем он поста­вил такой вопрос: как мой жених относится к сложившейся ситуации? Я ответила, что, конечно, и он ужасно страдает и поэтому я не могу дольше выносить таких мучений и просто наблюдать за ними. Потом он спросил о нашем финансовом положении. На это я ответила, что зарабатываю мало, да и у моего друга очень неустойчивое положение на службе.

За этим последовал вопрос об обстановке у меня дома, на что я ответила, что мне не приходится рассчитывать на поддержку родных.

Д-р П. сказал, что мне следовало бы поговорить обо всем этом с матерью и постараться как можно скорее выйти замуж. Он, кстати, сказал в этой связи: заповеди церкви имеют очень глубокий смысл, например заповедь "Не пре­любодействуй". Ведь ребенок, который может родиться, ока­жется в семье, где не найдет заботливого попечения о себе.

На мое возражение, что пройдет еще несколько лет, прежде чем финансовые условия позволят мне вступить в брак, и что, конечно же, моих сил не хватит до тех пор, чтобы выдержать такое состояние, д-р П. ответил, что я должна видеть перед собой не один только год, а выдерживать день за днем и оставаться сильной. Потом он спросил, встречаюсь ли я со своим другом и знают ли об этом мои родители, на что я ответила утвердительно. И вслед за этим он дал мне добрый совет избегать встреч с моим другом наедине, то есть не ставить себя саму в неприятную ситуацию, чтобы потом не испытывать взаимных мук.

Д-р П. еще подбодрил меня и сказал, что я должна верить, что смогу выдержать, тогда, конечно, так все и получится. Он отпустил меня, еще раз посоветовав поста­раться скорее выйти замуж и сказав: "Да благословит вас

Бог".

Такого рода "советы", вызывающие смех, представляют собой следствие полной беспомощности, которая охватывает консультанта молодежи в трудной ситуации, независимо от того, верит ли он сам в рекомендуемые им средства, убежден ли в бесплодности требования воздержания или нет. Ведь сам он, не говоря о препятствиях, заложенных в сознание этого человека, всего лишь несознательный исполнительный орган авторитарной системы, отрицающей сексуальные от­ношения, препаратор "способности к вступлению в брак", "порядочности", то есть верноподданничества. Мы увидим вскоре, что знание истины вовсе не облегчает, а лишь осложняет его положение.

Консультируют по половым вопросам и натуропаты. По­сле одного доклада мне на заключение передали рецепт, который некий натуропат выписал 17-летнему юноше, со­блюдавшему воздержание и страдавшему от дневных поллю­ций:

"Трижды в день по щепотке горечавки в облатке. Сварите затем 30 г растолченной конопли в 0,5 л молока до образова­ния слизи и принимайте 3 — 4 раза в день по столовой ложке. Кроме того, принимайте каждые два дня сидячую ванну продолжительностью около 20 мин из отвара аира. Помимо этого, позвоночник хорошо массируется по вечерам смесью следующего состава: 90 г спиртового раствора арники, по 4 г настоек лаванды и мелиссы, по 1 г настоек перечной мяты и тимьяна полевого. Все хорошо перемешать".

Эти советы тоже вызывают смех.

Онанизм

Онанизм предоставляет выход из трудностей, порожден­ных воздержанием, лишь в определенных узких пределах. Он может регулировать состояние сексуальной сферы только в том случае, если онанистический акт происходит без слиш­ком сильного ощущения вины и нарушений процесса воз­буждения, и к тому же до тех пор, пока отсутствие реально­го партнера не ощущается как слишком большая помеха. Конечно, он способен помочь здоровым юношам справить­ся с первыми бурями полового созревания. При наличии же условий, ограничивающих сексуальное развитие с дет­ства, он лишь в крайне редких случаях выполняет эту функ­цию.

Лишь очень немногие юноши настолько освободились от морального воздействия, оказанного воспитанием, что без всякого стеснения прибегают к онанистическому удовлетво­рению. Большей же частью молодые люди с разной степенью успешности борются против настойчивого стремления к мастурбации. Если им не удается победить свое влечение, то они мастурбируют под воздействием сильнейшего торможе­ния и прибегают к самым вредным способам удовлетворе­ния, например, задерживают семяизвержение. Таким образом они, несомненно, толкают себя, по меньшей мере, к невра­стеническому нарушению.

Если борьба заканчивается успехом, то они снова впа­дают в то воздержание, от которого спаслись благодаря онанизму. Теперь, однако, ситуация стала гораздо более неблагоприятной, так как активизировавшиеся тем време­нем фантазии и проснувшееся половое возбуждение делают воздержание гораздо более невыносимым, чем прежде. И только немногие находят выход, лучший с сексуально-экономической точки зрения, то есть ведущий к половому акту.

До самого последнего времени онанизм был всеобщим пугалом. Совсем недавно стало модным изображать его как безвредное и вполне естественное явление. Это делается только ради защиты нравственного порядка и благодаря пониманию того, что требование воздержания неосуществи­мо. Такая позиция верна лишь с оговорками.

Конечно, онанизм лучше воздержания. Но на протяже­нии длительного срока он перестает приносить удовлетворе­ние и начинает изрядно мешать, ибо отсутствие объекта любви становится как нельзя более заметным. Если же онанизм не приносит удовлетворения, он порождает раздра­жение и ощущение вины и превращается в необходимость из-за настойчивого полового возбуждения и под действием противоречий внутри собственного "Я". Недостаток мастур­бации, практикуемой даже в лучших условиях, заключается также в том, что она вновь и вновь возвращает фантазию на невротические и уже покинутые детские сексуальные пози­ции, что опять вызывает необходимость вытеснения. Опас­ность возникновения невроза растет по мере увеличения продолжительности онанистического удовлетворения. И если мы сумеем внимательно понаблюдать за нашими юно­шами, связать суть их характеров с их половой жизнью, то нам сразу же бросится в глаза их боязливое поведение, характеризующееся большей или меньшей напряженностью. Онанизм ослабляет связи с действительностью. Легкость, с которой при его помощи достигается удовлетворение, часто делает юношу неспособным вести живительную борьбу за обретение подходящего партнера. Бодрыми, активными и живыми всегда оказываются те юноши, которые в нужный момент отважились сделать шаг от мастурбации к половому акту.

Вывод, к которому мы приходим, заключается в следую­щем: подобно тому, как призрак "полового акта созреваю­щих" толкал прежде, да часто толкает и теперь к заявлению о безвредности, даже о пользе полового воздержания, так он же с недавних пор заставляет неоправданно считать, что онанизм в период полового созревания представляет собой естественное явление, полностью безвреден и решает пубер-татный вопрос. Занимать как одну, так и другую позицию означает избегать ответа на самый деликатный вопрос, а именно: о половом акте созревших молодых людей.

Этот вопрос следует рассматривать как принципиально, так и конкретно с учетом ситуации, имеющейся в сферах экономики и воспитания. Такого учета избегали как бы преднамеренно во всей предшествующей литературе.

Мы показали, что именно интересы авторитарного об­щества косвенным путем (семья, способность к заключению брака) обусловливают ограничения, накладываемые на сек­суальность молодежи, переживающей период половой зре­лости, и порождают ее проблемы. Эти ограничения являются частью системы авторитарного общества, а вытекающие из них бедствия представляют собой непреднамеренно образу­ющуюся "добавку". Но если дело обстоит таким образом, то, следовательно, будет невозможно и сексуально-экономиче­ское решение вопроса в рамках этого общества. Мы видим это сразу, едва начинаем анализировать условия, при кото­рых наши юноши в возрасте от 14 до 18 лет вступают в фазу половой зрелости. Мы намерены в данном контексте оста­вить за скобками специфику классовой принадлежности и рассмотреть только влияние идеологической атмосферы и общественных институтов.

1. Вначале юноша имеет дело с множеством внутренних тормозов, не позволяющих справиться с представлениями, сформировавшимися в его сознании под воздействием вос­питания, отрицающего сексуальность. Как показывают ус­редненные результаты наблюдений, его половое чувство не­свободно, нарушено (это особенно характерно для девушек). Наконец, оно сознательно или неосознанно обращено в гомосексуальную сферу. Следовательно, юноша (и девушка), если говорить о внутреннем мире, испытывает значительные трудности в установлении гетеросексуальных отношений.

2. Физическое половое созревание юношей блокируется психическими факторами. Можно сколь угодно часто на­блюдать, особенно в мелкобуржуазных семьях, что психиче­ский инфантилизм, затянувшееся пребывание роли детей в семье с соответствующим отношением к родителям создает несовпадение физического и психического созревания.

3. В определенных слоях, испытывающих особенно силь­ную материальную нужду, подростки, переживающие пору полового созревания, отстают и в физическом развитии. Здесь имеет место как физическое, так и психическое недоразвитие при достижении физиологической половой зрелости.

4. К числу половых табу, тяжким бременем ложащихся на молодежную сексуальность, прибавляется не только от­сутствие всякого общественного попечения, но и активное недопущение половой жизни, принимающее самые разные формы. Среди них:

а) Активное ограничение необходимого просвещения мо­лодых людей, переживающих пору созревания, в вопросах их сексуальности. "Просвещение", ставшее сегодня модным, — только полумера, лишь усиливающая неразбериху. На­пример, 14-летней девушке рассказывают о сущности мен­струации, но изо всех сил отмалчиваются относительно природы полового возбуждения, испытываемого ею. Здесь становится ясно то, о чем мы уже говорили в другом месте: рассмотрение половой жизни с чисто биологических пози­ций представляет собой маскировочный маневр.

Юноше или девушке в пору полового созревания психо­логически менее важно знать о том, что яйцеклетка и спер­матозоид встречаются для "таинства" создания новой жизни, и о том, как это происходит. Это интересует гораздо меньше, нежели "таинство" полового возбуждения, против которого они вынуждены отчаянно бороться. Но какой логический аргумент можно было бы использовать, чтобы удержать молодого человека от полового акта, если бы ему рассказали в полном соответствии с действительностью, что он теперь созрел для половой жизни и что заботы, мучающие его, и трудности, с которыми он сталкивается, порождены неудов­летворенной сексуальностью, настоятельно требующей сво­его? Так просвещение лишь создает для юноши или девушки еще большие трудности. Надо признать, что отсутствие про­свещения и отрицание сексуальности полностью соответст­вуют существующей общественной ситуации. Сексуальность юноши или девушки, искалеченная в период полового со­зревания, представляет собой продолжение того искажения, которому подвергалась сексуальность детская.

б) Жилищный вопрос и проблема предупреждения беремен­ности. Здесь проблема обстоит таким образом: если при всеобщей жилищной нужде и старшее поколение трудящих­ся почти не имеет возможности жить так, чтобы не испыты­вать неудобств и помех с чьей бы то ни было стороны, то жилищная нужда молодежи, обусловленная половыми про­блемами, возрастает до степени хотя и безмолвного, но ужасного мучения.

Характерно, что наши сексуальные реформаторы, кото­рых можно так легко растрогать другими проявлениями остроты половых проблем, никогда не замечали данного обстоятельства. Да и что могут они ответить на вопрос дерзкого парня или даже распущенной девчонки о том, почему же общество не заботится о них и в этом отношении? Следует ожидать, что иной попечитель, услышав такой воп­рос, обратится в бегство, даже если он, как правило, и выступает перед молодежью с докладами о "половом вопро­се", в которых человеколюбиво не требует воздержания до "полной душевной и физической зрелости". Он будет про­поведовать "чувство ответственности" до тех пор, пока не перестанет ощущать себя ответственным за то, что молодежь, преисполнившись необходимого "чувства ответственности", предается любви в подъездах, у заборов, в сараях, испытывая постоянный страх быть застигнутыми.

А что уж говорить о противозачаточных средствах! Зади­ристые молодые люди могли бы задать наивный вопрос: какой, собственно, интерес обществу не информировать их о лучших методах предупреждения беременности и держать наготове врачей, вмешивающихся в том случае, если контр­ацептив оказался неэффективным, или оставлять молодежь без жилья?

Ясно, что такие вопросы не могут быть разрешены и на них нельзя получить ответа при общественном строе, кото­рый не признает внебрачной половой связи и даже не заботится о том, чтобы половая жизнь взрослых протекала в условиях, соответствующих требованиям гигиены.

Точно так же ясно, что без основательно подготовленно­го решения вопроса о половом воспитании детей, без реше­ния вопроса о противозачаточных средствах и жилищного вопроса призыв молодежи к началу половой жизни, не сопровождаемый соответствующими критическими оговор­ками, был бы столь же вредным и безответственным, сколь и его противоположность — проповедь воздержания. Моя же задача в том и заключалась, чтобы вскрыть противоречия и доказать их неразрешимость в данный момент. Я могу лишь надеяться, что это удалось в должной мере. Но в принципе нам надо, если мы не хотим быть шарлатанами и трусами, поддерживать сексуальность молодежи, помогать молодым людям во всем, в чем можем, и делать все, чтобы подготовить окончательное высвобождение юношеской сексуальности. Это задача гигантской сложности и в высшей степени ответ­ственная!

Теперь мы лучше понимаем половинчатость, робость и непоследовательность полового просвещения, осуществляемого ныне. Оно характеризуется следующими свойствами:

начинается слишком поздно, напускает на себя таинствен­ность и проходит мимо самого существенного — сексуаль­ного наслаждения. Это объясняется противоречивостью си­туации, в которой гораздо большую последовательность про­являют те, кто выступает против всякого просвещения вообще. Против них надо бороться как против врагов науч­ной последовательности, но в чем-то их позиция более ясна, нежели позиция спасителей-реформаторов, всерьез полага­ющих, что с помощью своего просветительства они смогут изменить положение. Противники просвещения лишь зату­манивают реальную ситуацию, они маскируют необходи­мость коренного изменения условий нашего существования.

Все это, конечно, не означает, что можно поступать подобно д-ру П., о котором шла речь выше. В конкретном случае, после внимательного рассмотрения социального и экономического положения, а также психического состоя­ния юноши или девушки, достигших половой зрелости, консультант не только не будет запрещать им половую жизнь, но, наоборот, посоветует начать ее. Помощь в отдель­ных случаях и меры, принимаемые в масштабе всего обще­ства, — совершенно разные вещи.

В масштабе всего общества половое просвещение харак­теризуется пока что продолжающимся воспитанием малень­ких детей в духе аскетизма, неизменным внушением юношам и девушкам представления о том, что культура требует от них воздержания или что онанизм может иссушить их, прежде чем они вступят в честный брак. Не стоит, конечно, гордить­ся образом мыслей, который позволяет втайне продолжать это занятие. Такой образ мыслей — одно из позорных явлений нашего времени. Конечно, он предохраняет от выводов, от того, чтобы сделать шаг, который разделяет науку и политику.

Противоречие между растущим обобществлением жизни и общественной атмосферой, пропитанной отрицанием сек­суальности, должно вести к прогрессирующему кризису юношеской сексуальности, разрешения которого в консер­вативном обществе не существует.

До тех пор пока молодежь находилась в семейном сооб­ществе — девушки были преисполнены стремления вытес­нить собственную сексуальность, испытывали незначительные сексуальные раздражения в ожидании мужа-кормильца, а юноши коснели в родительском доме в воздержании, мастурбировали или посещали проституток, — существова­ли только безмолвные страдания, неврозы или сексуальная жестокость. В нынешних условиях постепенно освобождаю­щиеся сексуальные потребности и социальное торможение, привитое в результате воспитания, с одной стороны, а с другой — сопротивление авторитарного общества вырожда­ются в мучительные индивидуальные конфликты. Против этого никак невозможно бороться, даже с помощью утеше­ний приверженцев сексуальной реформы, дающих добрые советы вроде "отвлечения в духовную сферу", "жесткой постели" и "есть меньше мяса".

Я утверждаю, что современной молодежи приходится гораздо труднее, чем ее сверстникам, жившим, например, на рубеже прошлого и нынешнего столетий. Те были в состоя­нии полностью вытеснять свою сексуальность. В наши дни открыты все источники жизни юношества, но у него нет ни опоры в обществе, ни силы, чтобы использовать эти источ­ники.

Сексуальный кризис молодежи стал частью кризиса авто­ритарного общественного строя вообще. В этих рамках в масштабе общества он остается неразрешимым.

ГЛАВА VII. Принудительный брак и длительные сексуальные отношения

Дополнение, сделанное в 1945 г.:

Замешательство, вызванное понятиями "брак" и "семья", столь велико, что врач, консультирующий по воп­росам личной жизни, вновь и вновь оказывается в противо­речии с формальным понятием брака. Создается общее впе­чатление, что юридически заверенное свидетельство о браке является для подсознания людей, боящихся сексуальных контактов, ничем иным, как разрешением жить половой жизнью. Это проявляется, например, при заключении "бра­ков военного времени" (Англ. "war marriages". —Прим. пер.}:

любовные пары, которые перед выступлением на фронт хотели бы испытать счастье объятия, проникнутого чувствен­ностью, спешат в мэрию или к бургомистру, чтобы получить соответствующее разрешение в форме свидетельства о браке. Разлука длится многие годы и постепенно стирает воспоми­нания о партнере. Если партнеры молоды, то оба они находят других. Этого не осудит никто, пребывающий в здравом уме. Но свидетельство о браке продолжает служить чисто фор­мальной, бессодержательной связью. Молодые люди, кото­рые хотели осчастливить друг друга накануне долгой разлуки и не отваживались сделать это без юридического разреше­ния, оказываются в ловушке. Особенно много о бедствиях, порожденных такими "бракосочетаниями", писали в США, но не нашлось никого, кто вскрыл бы суть проблемы — требование легализации любовного переживания. И тем не менее каждый знает, что "мы хотим пожениться" означает "мы хотим обнять друг друга".

Другая область, где понятие "брак" порождает замешательство и несчастья, — противоречие между законодатель­ным (церковным) и фактическим содержанием этого поня­тия. Это содержание представляется с формально-юридиче­ских позиций совсем иным, нежели его воспринимает ком­петентный психиатр.

Для юриста брак — связь между двумя людьми противо­положного пола, осуществляемая на основании документа. С точки зрения психиатра, он является эмоциональной связью на основе сексуального сообщества, большей частью проникнутого желанием иметь детей. Для психиатра брака не существует, если двое людей только получили свидетель­ство о браке, но в остальном не образуют брачного сообще­ства. Свидетельство о браке само по себе не конституирует брака. По мнению психиатра, брак наличествует в том слу­чае, если двое людей противоположного пола любят друг друга, заботятся друг о друге, живут вместе и расширяют свое сообщество, превращая его в семью в результате рождения детей. Для психиатра брак — практическая и фактическая связь сексуального характера, независимо от наличия или отсутствия свидетельства о браке. На взгляд психиатра, свидетельство о браке означает только официальное подтвер­ждение сексуальных отношений, установить которые между собой решили и на деле осуществили партнеры. Существо­вание или отсутствие брака с точки зрения психиатра обус­ловливается наличием партнеров, а не судейского чиновни­ка.

Так как под действием принудительной морали сексуаль­ная структура человека вырождается, то для женщины сви­детельство о браке означает защиту от возможной безответ­ственности мужчины, постольку оно действительно выпол­няет определенную функцию. К фактическим относятся и естественные браки, заключаемые без брачного свидетель­ства. Это явление глубоко укоренено в народном сознании. В США, во Франции, в Скандинавских и во многих других странах существует "брак на основе обычного права", при­знаваемый в большинстве государств и юридически. "Брак на основе обычного права" юридически не признается толь­ко там, где еще влиятелен католицизм. Но это не означает, как полагают многие люди, испытывающие чувство вины на сексуальной почве, что фактический брак без свидетельства запрещен. Не существует законов против фактического брака, заключаемого без выдачи свидетельства.

Для рациональной умственной гигиены прообразом дли­тельных сексуальных отношений является, конечно, факти­ческий, а не формальный брак. Это ясно, ведь умственная гигиена направлена на внутреннее чувство ответственности, а не на принуждение к ответственности. Принуждение к ответственности является для нее лишь крайним средством, призванным воспрепятствовать асоциальным действиям. Та­кое принуждение не есть желаемое конечное состояние.

Интерес к моральному саморегулированию требует не только жесточайшей борьбы и принятия строгих законов против влияния "эмоциональной чумы" в этой сфере, то есть против клеветы на партнеров, живущих в браке без свиде­тельства, и на их детей. Эту клевету распространяют те эмоционально зачумленные индивиды, которые сами не в состоянии ни понять столь высокоморальный тип социаль­ного поведения, ни жить таким образом. Необходима борьба против крайне аморальных действий, сравнимых с чумой, — вымогательств и иных безобразий, имеющих материальную подоплеку и становящихся возможными благодаря брачному законодательству, основанному на принудительной морали. Надо бороться против сладострастия и похоти, разжигаемых процессами о расторжении формальных, несчастных "бра­ков", против бессмысленности утверждений о "браке" там, где правят только ненависть и низость, и тому подобных явлений.

В этой сфере извращено все, что только может быть извращено. Здесь надо разгрести гораздо больше грязи, чем где-либо еще. Любовные отношения в первую же очередь должны быть защищены от всякого вмешательства экономи­ческих интересов, следует принять строгие законы против клеветы на естественные и порядочные любовные отношения и на детей, появляющихся на свет в результате таких отно­шений. Необходимо предпринять шаги по устранению чувства вины на сексуальной почве и замене внешней принудительной морали сознанием ответственности. Время для этого давно пришло. Нигде больше не оспаривается необходимость ра­дикальной реформы законодательства, разве что в кругах, извлекающих экономическую выгоду из существования регламентирующих сексуальные отношения законов — уста­ревших и губительных с точки зрения умственной гигиены.

Принудительный брак, представляющий собой лишь одну ступень развития института брака вообще, является результатом компромисса между экономическим интересом и половыми потребностями. Иному исследователю половых проблем сексуальные интересы представляются, например, в виде естественной потребности к пожизненным сексуаль­ным отношениям только с одним партнером или в форме заинтересованности в потомстве. Конечно, они не таковы.

Чтобы глубоко изучить проблемы брака, необходимо в отдельности рассматривать каждый из двух его компонентов. При этом нам надо будет в достаточной степени отличать ту форму половых отношений, которая возникает из половой потребности и ориентирована на длительные отношения, от других, которые соответствуют экономическим интересам и положению женщины и детей в обществе. Первую мы назы­ваем длительными сексуальными отношениями, вторую — браком.

1. Длительные сексуальные отношения

Социальной предпосылкой длительных сексуальных от­ношений должны были бы быть материальная самостоятель­ность женщины, обеспечение и воспитание детей за счет общества и устранение всякого примешивания экономиче­ских интересов к этим отношениям. С длительными отно­шениями пришлось бы конкурировать преходящим, свобод­ным связям чисто чувственного характера. С точки зрения сексуальной экономики, недостаток преходящих связей по сравнению с длительными сексуальными отношениями за­ключается в том, что мы можем хорошо изучить как раз в современном обществе. Ведь никогда прежде промискуитет, эмоционально униженный и обесцененный в результате при­мешивания денежных интересов не был так распространен и превращен в правило, как в век идеологии строгого моно­гамного брака.

Свободные сексуальные отношения, наиболее ясным проявлением которых являются связи, длящиеся всего час или одну ночь, отличаются от длительных сексуальных от­ношений отсутствием нежности к партнеру и интереса к нему, вызванного именно этим чувством.

Отношение к половому партнеру может быть вызвано различными мотивами, как то:

1. Сексуальная привязанность к партнеру вследствие со­вместно пережитого чувственного наслаждения. В ней име­ется значительный элемент сексуальной благодарности, от­носящейся к испытанному наслаждению, и сексуальной преданности (не путать с покорностью), относящейся к на­слаждению ожидаемому. Та и другая вместе являются основ­ными элементами естественных любовных отношений.

2. Привязанность к партнеру вследствие вытесненной не­нависти —реактивная любовь. Ее рассмотрение мы отложим до обсуждения проблемы брака.

3. Отношения вследствие неудовлетворенной чувственно­сти. Ее характерный признак — переоценка, а ее суть — как раз торможение чувственности и бессознательно гасну­щее ожидание сексуального удовлетворения. Оно легко мо­жет превратиться в ненависть.

Длительное отсутствие нежности в половых отношениях снижает чувственное переживание, а с ним и сексуальное удовлетворение. Но это имеет силу только начиная с опре­деленного возраста, когда миновали чувственные штормы пубертатного и послепубертатного периодов, когда в сфере сексуальной раздражительности установилась определенная уравновешенность. Нежное отношение проявляется только после определенного насыщения чувственных потребностей, если невротическое противодействие не подавило чувствен­ные стремления.

Эти нежные стремления не следует смешивать с псевдо­нежностью восторженного юноши, похожей на детские фан­тазии, в которых он преследует идеал женщины, напомина­ющий его мать. При этом он осуждает чувственность, нахо­дится под давлением чувства вины, порожденного мастурбацией, и будет кандидатом в импотенты, если какие-нибудь благоприятные обстоятельства (например, вхождение в молодежную компанию) или лечение не вырвут его из невротического состояния.

Свободные связи, продолжающиеся поначалу лишь не­долго и встречающиеся в определенных слоях пролетарской молодежи, кажутся мне естественными, здоровыми, соответствующими характеру молодежи формами сексуальных пе­реживаний. По формам проявления и сути они приближа­ются к половой жизни молодежи примитивных народов, достигшей зрелости. Они, конечно, характеризуются высо­кой степенью нежности, но нежность эта еще не направлена на сохранение длительных отношений. Речь идет не о сла­дострастной жадности, толкающей к обновлению полового возбуждения, которую мы наблюдаем при невротических формах полигамии взрослых прожигателей жизни и у муж­чин типа донжуана, а о бьющей ключом созревшей чувст­венности, толкающей к действию, о сладострастном стрем­лении завладеть любым подходящим сексуальным объектом. Такое поведение можно было бы сравнить с радостью дви­жения, испытываемой молодым животным и убывающей с возрастом. Эту сексуальную подвижность здорового юноши тренированный взгляд наблюдателя легко отличает (если она не объясняется невротическими причинами) от истериче­ской преувеличенной подвижности.

Свободные, непродолжительные любовные связи в зре­лом возрасте не всегда должны быть безусловно невротиче­скими. Конечно, если честно осмыслить до конца собствен­ный сексуальный опыт и при этом отказаться от всякой оглядки на моральные нормы, надо признать, что тот, у кого не было мужества или силы на свободную половую связь (в том числе и в зрелом возрасте, и не имеет значения, идет ли речь о мужчине или о женщине), находился под давлением рационально необъяснимого, то есть невротического, чувст­ва вины. Но и тот, кто оказывается неспособным на длитель­ную связь, находится, согласно проверенному клиническому опыту, под воздействием детской фиксации на условиях своих тогдашних любовных переживаний. У такого человека, следовательно, не все в порядке в сексуальном отношении.

Причина этой неспособности в том, что нежные стрем­ления коренятся в какой-либо форме гомосексуальной при­вязанности (что обычно встречается у спортсменов, студен­тов, военных и т.д.) или в том, что сфантазированный идеал закрывает своей тенью и обесценивает любой реальный сексуальный объект. В качестве бессознательной основы сохраняющегося и не приносящего удовлетворения образа жизни, изобилующего случайными связями, очень часто обнаруживается страх перед привязанностью к объекту. Каждая такая привязанность характеризуется подчеркнутой кро­восмесительной направленностью и между субъектом и объ­ектом в качестве препятствия оказывается страх инцеста. Чаще всего здесь дает себя знать нарушение оргастической потенции, препятствующее возникновению нежной привя­занности к сексуальному партнеру из-за разочарования, по­являющегося с каждым половым актом.

Важнейший, с точки зрения сексуальной экономики, недостаток преходящих связей заключается в том, что никог­да не будет возможным столь полное чувственное соответствие партнеров, а следовательно, и столь полное сексуальное удовлетворение, как при длительных отношениях. Это самое главное, с точки зрения сексуальной экономики, возражение против преходящих связей и самый сильный аргумент в пользу длительных отношений. К прискорбию представите­ля определенной идеологии брака, уже вскоре выявится, что мы вовсе не протаскиваем с помощью утонченной контра­банды этически обоснованное представление о длительной моногамии. Ведь, если мы говорим о длительных отношени­ях, то не имеем в виду объективно нормируемый промежуток времени. В сексуально-экономическом смысле неважно, продолжаются ли такие отношения неделями, месяцами, два года или десять лет. Не подразумевается также, что они должны обязательно быть моногамными, так как мы ведь не устанавливаем нормы.

В другом месте[11] я показал ошибочность представления о том, что совершение первого полового акта с девственницей или медовый месяц приносят наибольшее удовлетворение. Этому резко противоречат данные клинических наблюдений. Такой взгляд сложился только под влиянием контраста меж­ду вожделением к девственницам и наступающим с возра­стом в продолжительном моногамном браке притуплением сексуальных ощущений, вызывающим тоску.

Половые отношения двух людей предполагают, что про­исходит взаимное приспособление сексуальных ритмов, что партнеры шаг за шагом точно изучают редко осознанные, но всегда готовые проявиться особые половые потребности друг друга, потому что только так и можно надолго обеспечить соответствующие удовлетворение и порядок в сексуальной сфере. Заключение брака без предварительного изучения сексуальности друг друга и взаимного приспособления неги­гиенично и большей частью ведет к катастрофам.

Другое преимущество длительных сексуальных отноше­ний, приносящих удовлетворение, заключается в том, что они делают излишними вечные поиски подходящего парт­нера, освобождая тем самым людей для социальных дости­жений.

Итак, способность к поддержанию длительных сексуаль­ных отношений предполагает следующие предпосылки:

наличие полной оргастической потенции сексуальных партнеров, то есть отсутствие нарушения связи между неж­ной и чувственной сексуальностью;

преодоление кровосмесительной привязанности и детской боязни сексуальности;

отсутствие вытеснения каких бы то ни было несублими­рованных сексуальных побуждений, будь то гомосексуальные или негенитальные стремления;

абсолютно положительное отношение к сексуальности и жизнерадостности;

преодоление основных элементов морализма;

способность к отношениям с партнером, основывающихся на духовном товариществе.

Если мы рассмотрим общественные стороны каждой из названных предпосылок, то придется признать, что в авто­ритарном обществе ни одна из них не может быть осущест­влена, коль скоро речь идет не об исключениях, а о массовом явлении. Так как отрицание и вытеснение сексуальности являются специфическими и неотъемлемыми атрибутами авторитарного общества, то и характер полового воспитания должен неизбежно определяться ими. Мы видим также, что семейное воспитание укрепляет кровосмесительные привя­занности, вместо того чтобы ослаблять их, что запрет крово­смешения и ограничение детской сексуальной активности разрывают связь между чувственностью и нежностью, созда­вая тем самым структуру "Я", отрицающую сексуальность и культивирующую прегенитальные и гомосексуальные на­клонности, что снова вызывает вытеснение сексуальности, а в результате и ослабление половой жизни. Кроме того, воспитание, ориентированное на превосходство мужчины, исключает его товарищеские отношения с женщиной.

Как во всяких длительных отношениях, в сексуальных также накапливается немалый потенциал конфликта. Нас же в данном случае интересуют не трудности общего характера, с которыми сталкиваются люди, вступая в любые отноше­ния, а особые, специфические для половой сферы. Основная трудность любых длительных сексуальных отношений заклю­чается в конфликте между притуплением (временным или окончательным) чувственного желания, с одной стороны, и растущей со временем нежной привязанности к партнеру — с другой.

В процессе любой половой связи раньше или позже, чаще или реже, но проявляются периоды меньшей интенсивности чувственных отношений и даже чувственное равнодушие. Это эмпирически установленный факт, в опровержение ко­торого нельзя привести никаких моральных аргументов. Чув­ственным интересом нельзя командовать. Чем лучше сексу­альные партнеры настроены друг на друга, как с точки зрения чувственности, так и в том, что касается проявления нежности, тем более редкими и краткими будут перепады в их чувственных отношениях. Но любые сексуальные отно­шения подвержены притуплению чувственности. Этот факт не имел бы большого значения, если бы три обстоятельства порознь или вместе не осложняли ситуацию:

— притупление может наступить только у одного парт­нера;

— в настоящее время сексуальные отношения в боль­шинстве случаев подкрепляются и экономическими связями (экономическая зависимость жены и детей);

— независимо от таких внешних трудностей внутренняя проблема заключается в привязанности, возникающей в про­цессе длительных отношений. Она и затрудняет большей частью единственный выход, возможный при отсутствии экономических связей и детей, а именно, прекращение от­ношений и обретение новых партнеров.

Каждый человек, особенно при нынешнем обобществле­нии процесса труда, постоянно подвергается воздействию разнообразных сексуальных раздражителей помимо тех, ко­торые влияют на него со стороны партнера. В кульминаци­онный период сексуальных отношений эти внешние раздражители не оказывают на них существенного влияния. Тем не менее, они никогда не исключаются, и результатом церков­ных распоряжений о фасоне одежды или мер этического характера, принимаемых обществом, а также выдвигаемых от его имени требований аскетизма вряд ли будет что-либо иное, кроме растущего возбуждения, так как сексуальные стремления только усиливаются в результате их подавления. В игнорировании этого важнейшего факта и заключается трагичность, даже трагикомичность всякой сексуальной мо­рали, ориентированной на аскетизм.

Следовательно, новые сексуальные раздражители, от ко­торых существует только одна эффективная защита, а имен­но: невротическое сексуальное торможение, порождают у каждого сексуально здорового человека более или менее интенсивные, более или менее осознанные (чем более здоров человек, тем выше степень осознанности) желания, направ­ленные на другой сексуальный объект. В результате сущест­вующих сексуальных отношений, приносящих удовлетворе­ние, эти желания первоначально не оказывают особого воз­действия и могут быть подавлены тем успешнее, чем более они осознаны. Ясно, что это подавление тем безвреднее, чем меньше его моральный компонент, чем больше, наоборот, сексуально-экономическое обесценение или осуждение с позиций сексуальной экономики, осуществляемое в этом процессе. Если желания, направленные на другие объекты, множатся, то они сказываются на сексуальных отношениях с постоянным партнером, ускоряя притупление чувственно­сти. Явным признаком такого притупления является сниже­ние полового влечения перед интимной близостью и наслаж­дения, испытываемого во время полового акта. Акт посте­пенно превращается в привычку или обязанность. Снижение удовлетворения от близости с партнером и желание обладать другими объектами суммируются и взаимно усиливаются. Против этого не помогают никакие преднамеренные дейст­вия, никакая техника любви. Теперь, как правило, начина­ется критическая стадия раздражения против партнера, ко­торое прорывается или подавляется в зависимости от тем­перамента и воспитания. В любом случае, как однозначно показывают анализы таких состояний, ненависть к партнеру становится все сильнее. Тот факт, что ненависть к партнеру может стать тем сильнее, чем более он мил и терпим, лишь мнимо парадоксален. Но не это является причиной ненави­сти к нему, а то, что любовь к нему воспринимается как препятствие к удовлетворению желания, направленного на другого партнера. Чувство ненависти начинает заглушаться проявлением чрезвычайной нежности. Эта нежность, порож­денная ненавистью, и бурно разрастающееся чувство вины на таких стадиях, являются специфическими компонентами приверженности к длительной связи, приверженности, ко­торой свойственна некоторая "клейкость". Это, собственно, и есть мотивы, по которым люди, состоящие в незарегист­рированном браке, столь часто оказываются не в силах расстаться, хотя им нечего больше сказать друг другу. Еще меньше они могут друг другу дать, и их отношения означают только обоюдные мучения.

Но притуплению чувственности не обязательно стано­виться окончательным. Хотя из преходящего оно легко мо­жет стать окончательным состоянием, если сексуальные пар­тнеры не примут к сведению взаимные импульсы ненависти и будут отгонять от себя желания, направленные на другие объекты, как неподобающие и аморальные. За этим, как правило, следует вытеснение побуждений со всеми несчасть­ями и уроном, наносимым отношениям двух людей. Урон проистекает обычно из вытеснения очень сильных побужде­ний. Если находятся силы рассмотреть эти факты бесприст­растно, без искажающего морализаторства, то конфликт развивается в мягкой форме и обнаруживается какой-нибудь выход.

Предпосылка такого решения состоит в том, чтобы нор­мальная ревность не превращалась в выражение претензий собственника, чтобы желание, направленное на другого пар­тнера, признавалось естественным и само собой разумею­щимся. Никому не придет в голову упрекать другого человека за то, что он не носит охотно годами одну и ту же одежду или за то, что его раздражает одна и та же еда. Только в сексуальной сфере исключительность обладания преврати­лась в значительную эмоциональную ценность, так как сме­шение экономических интересов и сексуальных отношений расширило естественную ревность до масштабов претензий на собственность.

Многие зрелые и здравые люди сообщали мне, что после окончания конфликта в их сознании переставало быть ужасным представление о том, что их сексуальный партнер один-два раза может вступить в кратковременные отноше­ния с другим. После этого им казалась смешной прежняя невозможность придумать "измену". Бесчисленные приме­ры учат, что верность, к которой побуждает совесть, со временем вредит сексуальным отношениям. Этому противо­стоит множество примеров, ясно свидетельствующих, что случайная связь с другим партнером идет только на пользу сексуальным отношениям, которые как раз были готовы оформиться в брачные.

При длительных отношениях, в которых отсутствует эко­номическая связь, имеются две возможности развития ситу­ации:

— отношения с третьим лицом были кратковременными, а это доказывает, что они не могут конкурировать с длитель­ными отношениями, что лишь укрепляет последние;

— отношения с другим партнером могут стать более интенсивными, приносить большее наслаждение и удовлет­ворение, чем имеющиеся, которые в этом случае прекраща­ются.

Что же происходит в последнем случае с брошенным партнером, чьи любовные отношения еще не разрушены? Ему, несомненно, придется выдержать тяжелую борьбу, в первую очередь, с самим собой. Ревность и ощущение сек­суальной неполноценности будут бороться в нем с понима­нием судьбы его бывшего спутника. Он, возможно, будет стремиться к повторному завоеванию ушедшего партнера, что оживит автоматизм длительных отношений, разрушит уверенность в обладании. Или он предпочтет пассивное и выжидательное поведение и предоставит все своему ходу вещей. Мы ведь не даем советы, а взвешиваем возможности, соответствующие реальным фактам. Во всяком случае, труд­ностей будет меньше, чем несчастий, проистекающих из ситуации, когда два человека прилепляются друг к другу, движимые моральными или иными соображениями.

Жалость к партнеру, столь типичная для многих в таких случаях и проявляющаяся в том, что человек на протяжении длительного времени подавляет свои новые желания, будучи не в силах искоренить их, слишком часто превращается в свою противоположность. Тот, кто поступил так, легко на­чинает ощущать себя вправе требовать от другого благодарности за это, начинает рассматривать себя как жертву, ста­новится нетерпимым, то и дело занимает позицию, которая ставит отношения под гораздо большую угрозу и делает их, конечно, куда более ужасными, чем это могла бы сделать "неверность". Но мы и не хотим скрывать, что такое внима­ние к потребностям партнера возможно у очень немногих людей, если учитывать нынешнюю структуру человеческого характера.

К сожалению, все эти соображения могут иметь значи­мость лишь для очень узкого круга людей. Во-первых, потому, что сексуальные отношения в современном обще­стве развиваются из-за экономической зависимости женщи­ны совсем по-другому, чем описанные отношения двух не­зависимых людей, во-вторых, рождение детей опрокидывает в современном обществе все соображения сексуально-эко­номического характера.

Следует лишь сказать о трудности, с которой сталкива­ются многие мужчины и которая может привести к серьез­ным последствиям, если тот, кто пытается бороться с нею, не имеет ясного представления о ее сущности. Имеется в виду стадия, на которой слабеет или полностью исчезает сексуальная привлекательность партнера, и если это про­изошло, то у мужчины могут обнаружиться нарушения по­тенции. Чаще всего речь идет о недостаточной эрекции или об отсутствии возбуждения, несмотря на раздражение. При сохранении нежной привязанности или при не проявляв­шемся до сих пор страхе импотенции такой случай может вызвать депрессию или даже привести к длительному поло­вому бессилию. Так как мужчина старается теперь скрыть свою холодность, он чувствует себя вынужденным вновь и вновь пытаться совершить половой акт. Это может оказаться опасным. Прежде всего, такое отсутствие эрекции представ­ляет собой не действительную импотенцию, а является толь­ко выражением недостаточной силы желания, обращенного к постоянному партнеру, и — обычно неосознанного — желания, направленного на другого партнера. С женщиной может происходить то же, только нарушение чувствительно­сти имеет для нее другое значение, нежели для мужчины. Это, во-первых, потому, что женщина, несмотря на наруше­ние чувствительности, может совершить акт, во-вторых, по­тому, что она воспринимает нарушение не с такой обидой, как мужчина. Если отношения в остальном нормальны, то откровенный разговор о причинах нарушения (чувственное нерасположение или желание найти другого партнера) часто легко устраняет трудности. Во всяком случае, следует подо­ждать до тех пор, пока нерасположение пройдет. При нор­мальных отношениях половое влечение, как правило, рано или поздно появляется снова. Намерение же попытать удачи у другого партнера вполне может в такой момент закончиться провалом из-за чувств вины по отношению к прежнему другу. В остальных случаях половой акт с другими партнера­ми идет на пользу.

При соответствующей предрасположенности вытеснение желания найти другого партнера и попытка заглушить нерас­положение к нынешнему может вызвать невротическое за­болевание. Очень часто такой конфликт имеет следствием нарушение трудоспособности. Проявление заболевания за­ключается в том, что, не испытывая удовлетворения в дей­ствительности, больной ищет его в фантазии. Поэтому в таких случаях легко возникает настойчивое стремление к мастурбации. Исход подобных конфликтов может быть весь­ма различным в зависимости от предрасположенности, ха­рактера длительных сексуальных отношений, моральных по­зиций — как партнера, так и собственных.

Наши предрассудки, коренящиеся в сексуальной морали, оказываются, как правило, причиной очень больших несча­стий, ибо большей частью одна только мысль о ком-то другом воспринимается как неверность, как нечто неподо­бающее и т.д. Всем должно быть известно, что такие состо­яния являются абсолютно неотъемлемым элементом поло­вого влечения, что они разумеются сами собой и не имеют ничего общего с моралью. Тогда бы, конечно, снизилось число убийств возлюбленных и супругов и случаев жестокого обращения с ними. Отпали бы и многие причины душевных заболеваний, представляющих собой только недостаточный выход из ситуации.

До сих пор я говорил о трудностях, которые сами собой вытекают из длительных отношений. Прежде чем перейти к описанию дополнительных осложнений, происходящих под воздействием вмешательства экономических интересов, сле­дует рассмотреть еще некоторые факты, являющиеся эконо­мическими в широком смысле слова, но на самом деле представляющие собой идеологические феномены. Они ока­зывают затрудняющее влияние на развитие сексуальных от­ношений, которые еще не являются "браком". Имеется в виду идеология моногамии, которую особенно ревностно поддерживают и отстаивают женщины.

Женщине нелегко дается расторжение длительных сек­суальных отношений, даже если она и экономически неза­висима. В этом случае так называемое общественное мнение чувствует себя призванным вмешаться в любое частное дело. Правда, сегодня оно уже закрывает глаза на внебрачную связь женщины, но легко приходит в ярость и клеймит как проститутку любую женщину, которая позволит себе всту­пить в связь с несколькими мужчинами.

Сексуальная мораль, пропитанная собственническим интересом, превратила в нечто естественное такую ситуа­цию, в которой мужчина "обладает" женщиной, женщина же, напротив, "отдается" мужчине. А так как обладание подразумевает честь, в то время как отдаться означает уни­зиться, у женщин сформировалось боязливое отношение к половому акту. Это отношение стимулируется авторитарным воспитанием, действующим в том же направлении. Посколь­ку же для большинства мужчин обладание женщиной стано­вится более доказательством их мужественности, нежели любовным переживанием, и предшествующее ощущение за­воевания заглушает последующее чувство любви, постольку этот страх женщин получает трагическое оправдание.

Далее, девочка уже с молоком матери впитала заповедь о том, что позволительны сексуальные отношения только с одним мужчиной. Это влияние воспитания укореняется в сознании глубже и сказывается сильнее (так как оно неосоз­нанно закрепляется под действием ощущения вины), чем половое просвещение, которое начинается слишком поздно. Нередко встречаются женщины, которые, несмотря на ин­теллектуальное превосходство, оказываются не в состоянии расстаться с нелюбимым мужем и отгоняют любую мысль об этом с помощью более или менее несостоятельных аргумен­тов всякого рода. Подлинный мотив, остающийся неосоз­нанным, выражается примерно в таких словах: "Моя (мел­кобуржуазная) мать выдержала всю свою жизнь в таком ужасном браке, значит, и я должна быть в состоянии сделать это". Эта идентификация с верной супругу матерью, живущей в моногамном браке, является в большинстве случаев самым эффективным тормозящим элементом.

Длительные сексуальные отношения, не оформленные браком, обычно не сохраняются на протяжении всей жизни. Чем раньше начинаются такие отношения, тем выше веро­ятность и, как легко можно увидеть, психологическое и биологическое обоснование того, что они распадутся быст­рее тех, которые завязались в более позднем возрасте. Чело­век, если он не слишком угнетен своим экономическим положением, находится примерно до 30 лет в состоянии непрерывного душевного развития. Только в это время ин­тересы становятся обычно более прочными и долговремен­ными. Тем самым идеология аскетизма и моногамии оказы­вается в резком противоречии с процессом телесного и душевного развития. Она практически неосуществима. Это ведет к противоречивости всякой идеологии брака.

2. Проблема брака

Описанные трудности длительных сексуальных отноше­ний усугубляются экономическими связями и становятся в действительности неразрешимыми. Длительные сексуальные отношения, обоснованные биологическими и сексуально-психо­логическими причинами, становятся браком. Его идеологиче­ским признаком являются церковные требования, согласно которым брак должен быть пожизненным и строго моногам­ным. Хотя общество и ослабляет церковную форму брака, но никогда не доходит до его внутренних противоречий, иначе оно окажется в противоречии с собственными либеральными воззрениями.

В силу экономических причин обществу приходится со­хранять приверженность институту брака, а следование ли­беральной идеологии должно было бы заставить его сделать невозможные выводы. Эта противоречивость наблюдается во всех без исключения научных и литературных трудах. Ее суть можно вкратце сформулировать следующим образом: браки как таковые плохи, но институт брака следует развивать и сохранять. Первый элемент этого высказывания представля­ет собой констатацию, второй — требование. Первый соот­ветствует фактам, второй — реакционной принудительной морали, для которой институт брака является неотъемлемым элементом.

В результате такого двойственного положения — конста­тация фактов с одной стороны, морализм с другой — авторы приходят к самой примечательной и наиболее абсурдной аргументации в защиту брака. Пытаются, например, до­казать, что брак и моногамия являются "естественными" институтами, то есть биологическими явлениями. Вот и принимаются среди миллионов видов животных, ведущих, несомненно, неупорядоченную половую жизнь, усердно вы­искивать аистов с голубями и констатируют, что аисты и голуби моногамны — заметим, на время! — а следовательно, моногамия "естественна". Эта констатация обосновывает идеологию моногамного брака, то есть при рассматривании проблем брака с биологической позиции тот факт, что про­мискуитет[12] среди животных является правилом, остается попросту вне поля зрения.

Но данное обстоятельство нельзя все же игнорировать полностью, и тогда на вооружение берется аргумент, что человек все-таки отличается от животного и ввиду своего "высокого призвания" должен придерживаться брака как "высшей" формы сексуальных отношений. При таком под­ходе человек уже более не животное, а "высшее существо", обладающее врожденной нравственностью. А если так, то выдвигается лозунг "Бороться против сексуальной экономи­ки!" — ведь она однозначно доказала, что врожденной нравственности не существует. Но, коль скоро нравствен­ность не врожденная, она может быть только приобретена в результате воспитания. А кто воспитывал? Общество или его идеологическая фабрика — принудительная семья, опираю­щаяся на моногамный брак. Тем самым форма семьи пере­стает быть естественным институтом и принципиально при­знается ее общественный характер.

Те же, кто выдвигает реакционные аргументы, настойчи­вы, они умеют обеспечить себе поддержку. Отлично, говорят они, брак — ни естественный институт, ни требование, вытекающее из сверхъестественного предназначения человека. Следовательно, он — общественный институт. Таким образом, они пытаются доказать, что люди всегда жили моногамно, и отрицают всякое развитие и изменение форм сексуальности. Фальсифицируются даже данные этнологии, как это делал, например, Вестермарк, в результате чего приходят к заключению: если люди всегда жили в моногам­ном браке, то этот институт необходим и должен существо­вать для сохранения прочности человеческого общества, государства, культуры и цивилизации.

Но заметьте! Ссылка на прошлое при выдвижении такого требования, что само по себе является логическим заблуж­дением, следует не при наличии противоположных данных, тогда, например, придется признать, что наряду с моногам­ным образом жизни существовали полигамный и промиску­итет, игравшие, конечно, большую роль из-за своей распро­страненности. Чтобы не учитывать этот аргумент, рассмат­ривают проблему не с точки зрения вечности, а с точки зрения развития. Констатируется развитие в направлении "более высоких" форм сексуальности, подчеркивается, что примитивные народы живут в состоянии животной амораль­ности, и отсюда делается вывод, что нам следует гордиться преодолением такого "анархического" состояния половой жизни. При таком ходе мыслей совершенно не задумываются над тем важным фактом, что человек отличается от животно­го не меньшей, а более интенсивной сексуальностью (посто­янная готовность к половому акту). Утверждение о "возвы­шении над зверем" неверно в применении к сексуальной сфере: человек превосходит животное "животностью". Ста­новится очевидно, что при такой точке зрения приверженец моральной оценки фальсифицирует результат наблюдения, отсюда он никогда не согласится с утверждением о значи­тельном превосходстве сексуальной экономики "примитив­ных" народов[13]. Но занимать такую позицию — значит отказываться от всякой возможности проверить формы сек­суальной жизни, обусловленные определенным временем и местом, с точки зрения их материальной и общественной основы. Невозможность выйти за пределы морализирующего и оценивающего наблюдения означает погружение в безгра­ничные и бесплодные дебаты. Предпринимаются попытки с моральных, метафизических или биологических позиций оправдать социальные явления, давно уже обреченные на гибель, причем это происходит под прикрытием неприкос­новенной, якобы объективной научности.

Научным же познанием называется такой способ дея­тельности, когда предоставляется слово фактам, но из фактов сразу требований не выводят, а изучают ход развития, то есть в нашем случае социальные явления, обреченные на смерть, доводят до смерти, а новое в формах бытия человеческого общества развивают.

При строгом наблюдении над фактами встают два воп­роса:

1. Какова общественная функция брака?

2. В чем заключается противоречие брака? Рассмотрим их поподробнее.

Общественная функция брака

В институте брака следует различать экономическую, политическую и социальную общественные функции. В бур­жуазной семье они совпадают.

Экономическая функция. История человечества свиде­тельствует, что брак начинает развиваться с возникновением частной собственности на средства производства. Благодаря своей материальной основе он постоянно получает оправда­ние своего существования[14]. Это значит, что до тех пор, пока будет существовать частная собственность на средства про­изводства, брак будет общественно необходим, будет исполнен общественного смысла. Возражение, что и классы, не заин­тересованные в ликвидации частной собственности, практи­куют ту же форму половой жизни, необоснованно, так как господствующая идеология всегда является идеологией гос­подствующих классов. Форма брака не только вытекает непосредственно из его материальной основы, но и поддер­живается моральными воззрениями как частью идеологиче­ской атмосферы и структурой человеческого характера, в которой гнездится страх перед жизнью. Поэтому человек и не осознает действительную основу формы своей половой жизни, ссылаясь просто на придание ей более рационального характера, Материальный базис меняет свою идеологию там и тогда, где и когда ему это необходимо. Например, после того, как численность европейцев резко сократилась в ре­зультате Тридцатилетней войны, крайстаг (окружное собра­ние. — Прим. пер.) в Нюрнберге издал 14 февраля 1650 г. указ, отменявший требование моногамии: "Вследствие того, что насущные нужды Священной Римской империи требуют замены населения, резко уменьшившегося за время этой Тридцатилетней войны, павшего от меча, болезней и голо­да... на протяжении следующих десяти лет каждому мужчине должно быть позволено взять в жены двух женщин". Вот пример, как вопрос о моногамии, якобы угодной Богу, когда это нужно правящему классу, решается по-другому.

Политическая функция. Так как длительный моногамный брак является ядром принудительной семьи, а она, как мы уже говорили, представляет собой место, где каждый член авторитарного общества, особенно в детские годы, подвер­гается идеологическому препарированию, то семья имеет и политическое оправдание своего существования.

Социальная функция. Патриархальное общество характе­ризуется материальной зависимостью женщины и детей. Таким образом, и брак обеспечивает вторичную материаль­ную и моральную (моральную с точки зрения патриархаль­ных интересов) защиту женщины и детей. Поэтому на всех фазах патриархального общества необходимо придерживаться принудительного брака. В данном случае вопрос ставится не о том, хорош или плох брак, а о том, является ли он общественно оправданным и необходимым. В обществе, в структуру которого брак входит своими корнями, желать его отмены нельзя. Можно только его "реформировать", не затрагивая самого существенного. Такое реформирование большей частью имеет характер трагикомических проказ по следующему образцу (сообщение "Пестер Лойд "от 25 января 1929 г.):

"Карточная игра как школьный предмет. Из Кливленда в Америке пришло ошеломляющее сообщение. Коллегия учителей городской школы решилась ввести бридж в каче­стве предмета, обязательного для изучения в школе. Это примечательное новшество обосновывается соображением, что американская семья обречена на гибель из-за ослабления интереса к игре в бридж. Сколько браков уже распалось из-за того, что супруги не играли в бридж друг с другом или в хорошей компании, а развлекались порознь! Для городской школы собираются нанять двенадцать преподавателей брид­жа, надеясь, что таким образом школьников не только под­готовят к достойной жизни в браке, но что дети сумеют, кроме того, благотворно повлиять на своих родителей, чьи браки большей частью расстроены".

Распад браков — не новость, тем не менее приведем некоторые цифры. Для начала статистика заключения и расторжения браков в Вене за 1915 — 1925 гг.[15].

Итак, если численность заключаемых браков осталась примерно одинаковой, удвоившись лишь в годы, непосред­ственно следовавшие за окончанием войны, то соотношение между расторжением и заключением браков составляло в 1915 г. одну двадцатую, а в 1925 г. уже одну пятую.

Газета "Пести Напло" от 18 ноября 1928 г. писала в статье, посвященной браку: "Верно, что возросло стремле­ние к заключению брака, но ведь в суды, рассматривающие бракоразводные дела, спешат куда чаще, чем в бюро регист­рации браков. Об этом свидетельствует по меньшей мере тот факт, что с 1878 г. по 1927 г. число заключенных браков возросло в четыре раза, но за то же время в восемьдесят раз увеличилось число расторгнутых браков.

В этой статье отмечается также, что большая часть браков распадается на пятом или шестом году. Из 1 645 расторжении брака, зарегистрированных в 1927 г., в 1 498 случаях супруги желали "добровольного развода", и только в двух случаях брак был расторгнут из-за супружеской неверности.

Газета "Будапести Хирлап" 24 ноября 1928 сообщает, что встревоженные депутаты верхней палате парламента поставили вопрос о росте разводов. Если в 1922 г. было расторгнуто 1 813 браков, в 1923 г. 1 888, то в 1878 г. лишь 21, а в 1879 г. только 15 браков. Со времен экономического и банковского кризиса 1898 г. численность разводов быстро увеличивается (в 1900 — 255, в 1905 — 464, в 1910 — 659). Констатируется, что самая значительная численность разво­дов приходится на времена экономических кризисов.

С 1931 г. во всей Европе, за исключением Чехословакии, наблюдается рост численности заключаемых браков:

Численность заключаемых браков в Европе (в 1000 ед)

Но эти цифры, скорее, отражают усиление давления политической реакции (366178 семейных ссуд было выдано в Германии на протяжении трех лет, чтобы укрепить институт семьи) и их значение не следует переоценивать. Они ничего не говорят ни о внутреннем состоянии браков, ни об изме­нении конкретных сексуальных отношений. Основное про­тиворечие института брака осталось без изменений.

В Советской России, где институт брака по существу отменен как юридически, так и практически, поскольку регистрация половой связи не обязательна, статистические исследования дали следующие результаты:

Численность регистрации брака в Москве увеличилась с 24899 в 1926 г. до 26211 в 1929 г., а разводов за то же время — с 11879 до 19421. Численность регистрации брака в Ленинграде составила 20913 в 1926 г. и 24369 в 1927 г., а количество разводов возросло за то же время с 5536 до 16008(!).

Линдсей приводит в своей книге "Свободный брак" со­вершенно недвусмысленные цифры, касающиеся США. В Денвере в 1922 г. на одно заключение брака уже приходился один развод. 2909 заключенным бракам соответствовали 1492 развода и 1500 случаев злонамеренного оставления семьи, что составляет в сумме 2992 случая. В 1922 г. было зарегист­рировано на 45 разводов больше и на 618 заключенных браков меньше, чем в 1921 г. Количество заключенных в Денвере браков снизилось с 4002 в 1920 г. до 3008 в 1922 г. В Чикаго на 39000 браков приходилось в 1922 г. 13000 разводов, то есть ровно одна треть. "Люди робеют", —такое исполненное отчаяния замечание прибавляет Линдсей к своему отчету.

Вот еще некоторые цифры, характеризующие ситуацию в Америке и ясно показывающие, что распад брака — не выдумка. Согласно сообщению "Юнайтед Пресс" за 1924 г., в Атланте на 3350 заключенных браков пришлось 1845 разводов (более половины), в Лос-Анджелесе на 16605 —7882 (почти половина), в Канзас-Сити на 4821 — 2400 (почти половина), в Огайо на 53300 — 11885 (пятая часть), в Денвере на 3000 — 1500 (половина), в Кливленде на 16132 — 5236 (одна треть).

Линдсей дополняет свой отчет такими словами:

"Брак в том виде, в каком он существует сейчас, означает для большинства вступивших в него просто ад. Тот, кто видел длинную-длинную процессию прошедших через мой зал суда — а это разбитые жизни, несчастные мужчины и женщины, страдающие дети, потерявшие родных и ставшие беспризор­ными, — тот не сможет прийти ни к какому другому выводу".

"Но если в действительности было вынесено 13000 ре­шений о разводе, то сколько пар, желая развестись, не отважились на это? Ведь расторжение брака все еще остается в высшей степени раздражающим, дорогостоящим и непри­ятным делом, на которое решаются, только дойдя до крайних пределов взаимной непереносимости. Если в Чикаго в бла­гословенном 1922 году было заключено 39000 браков, то в соответствии с крайне осторожной оценкой в дополнение к 13000 расторгнувших брак это сделали бы еще целых 26000 человек, если бы это было возможно для них. Такая моя оценка основывается на опыте, приобретенном в процессе общения с женатыми и замужними людьми, которые прихо­дили ко мне за советом и утешением и никогда не решались на развод, хотя и очень желали его. Я полагаю, что их гораздо больше, чем тех, которые действительно обращаются в суд".

"Если цифры, приведенные выше, сравнить с данными за более ранние годы, то будет ясно видно, что количество распавшихся браков и разводов постоянно растет и вскоре сравняется с числом заключаемых браков".

"Нам известны тысячи и тысячи случаев, свидетельство­вавших о несостоятельности того или иного брака и без юридического подтверждения. Нет причины не причислять такие ситуации к расторжению брака, ведь и здесь имел бы место легальный развод, если бы ему не препятствовали какие-либо причины и стечения обстоятельств. С учетом своих как внешних, так и внутренних признаков подобные ситуации вполне описываются собирательным понятием "браков, оказавшихся несостоятельными".

Вот еще один мучительный разговор с американской девушкой, описанный Линдсеем:

"Мэри боялась брачного контракта как каких-то оков, от которых будет очень трудно избавиться, если в супружестве что-либо ее не устроит. И хотя признавала определенные преимущества юридически оформленного брака, она хотела оставаться сама себе госпожой.

Хорошо! Так, может быть, ее выбор заключался в безбра­чии и подавлении своих сексуальных стремлений, которые искали нормального выхода?

На это Мэри ответила, что не хочет приносить себя в жертву фетишу единообразия. Она не хочет выбирать по принципу "или — или", так как считает и ту, и другую возможность неразумной и отвратительной. Вместо этого она размахивает знаменем бунта и говорит: "Нет! Я вместе со своим поколением найду третий путь. Независимо от того, одобряете ли вы это или нет, мы выработаем в своей среде собственный брачный контракт, совпадающий с нашими желаниями и потребностями. Мы верим, что имеем право на товарищество и интимную связь, которой инстинктивно желаем. Мы знаем о мерах защиты, исключающих нежела­тельное материнство, которое могло бы осложнить положе­ние женщины. Мы не согласны с тем, что такое поведение угрожает безопасности человеческого общества, и считаем, что эта попытка заменить традицию здоровым человеческим рассудком будет иметь, скорее, хороший результат". Так говорят Мэри и ее единомышленники.

Как же должен ответить на этот вызов я, мужчина, занимающий ответственную судебную должность? Могу ли я молча пройти мимо того факта, что заключение брака происходит ради самоцели, а не ради человека? Что женитьба или замужество являются не конечной целью, а только средством на пути к достижению цели? Что, если не подходит обувь, приходится менять ее, а не ногу? Что же касается безбрачия как единственной возможности, кроме, может быть, несчастного брака, то зачем же тратить слова и выдви­гать требования, которые люди все равно никогда не выпол­нят и которые означают насилие над естественным и необ­ходимым влечением?"

Какие же выводы делает Линдсей из собственных утвер­ждений и из тяжелого разговора с Мэри?

"И все же не следует прокладывать путь "свободной любви" и тому подобным вещам. Нам не обойтись без брака. Он должен сохраняться с помощью мудрого, осторожного изменения правил, регулирующих этот институт, чтобы дей­ствительно создать в жизни человека то счастье, которое может создать брак. Я твердо верю в благодатные возможно­сти брака, которые, как я надеюсь, мне удалось разъяснить".

Мы видим, что и столь выдающийся человек, как Линдсей, делает прыжок от констатации распада брака и сексу­ально-экономической абсурдности этого института в царство этики, которая в действительности представляет собой толь­ко зеркальное отражение экономических необходимостей, заложенных в господствующей системе. Столь быстрый про­гресс распада браков в Америке объясняется, несомненно, тем, что там развитие капитализма сделало наибольшие успехи и в соответствии с этим породило наиболее острые противоречия в сфере сексуальной экономики: строжайшее пуританство, с одной стороны, и крах принудительной мо­рали — с другой. Это мы уже видели, рассматривая вопрос о молодежи.

Линдсей убежден, что брак следует сохранять, так как он может все-таки принести счастье. Но вопрос заключается не в том, может ли — причем в двойном смысле — брак принести счастье. Следует доказать, что брак действительно приносит счастье, и если это не так, то необходимо иссле­довать почему. Если же брак распадается, необходимо рас­смотреть сексуально-экономические и экономические при­чины этого.

Гросс-Хоффингер, исследователь, живший в прошлом веке, в одной из своих работ пришел к такому выводу:

"Хотя он добросовестно и усердно исследовал числен­ность счастливых браков, его исследование все же оставалось напрасным постольку, поскольку ему так никогда и не удалось обнаружить счастливые браки как нечто иное, неже­ли крайне редкие исключения из правил"[16].

Гросс-Хоффингер констатирует также:

"1. Примерно половина всех браков абсолютно несчаст­лива.

2. Более половины браков характеризуются полной и очевидной деморализацией.

3. Моральность же оставшейся меньшей половины за­ключается отнюдь не в соблюдении супружеской верности.

4. 15% всех состоящих в браке занимаются развратом и сводничеством.

5. Число браков, правильных в моральном отношении, полностью стоящих над всякими подозрениями в нарушении верности (с учетом нынешних способностей на такое дейст­вие), будет для любого разумного наблюдателя, который знает заповеди природы и силу ее требований, равно нулю.

Исследовав 100 супружеских пар, Блох установил, что среди них

Блох констатировал, что 14 из этих 100 супружеских пар "преднамеренно аморальны", 51 — "распущенна и легко­мысленна", а 2 — вне всяких подозрений. Следует обратить внимание на оценивающий стиль речи. Я подверг повтор­ному исследованию отдельные случаи и установил, что в 3 браках из тех, которые характеризовались как "счастливые", супруги были пожилыми людьми, в 13 случаях имела место неверность одного или обоих супругов, 3 характеризовались как "флегматичные", а это значит, без сексуальных претен­зий (импотенция или фригидность), 2 характеризовались как кажущиеся счастливыми. Если среди 15 супружеских пар, обозначенных как "несомненно счастливые", оказалось 13 неверных, то это значит, что длительный брак может быть счастливым только при условии принесения в жертву важ­нейшего требования идеологии брака — супружеской вер­ности — или при условии полного отсутствия сексуальных притязаний. Собственное статистическое исследование 93 супружеских пар, взаимоотношения которых мне точно из­вестны, дало следующий результат:

Ни один из трех браков, которые я с несомненностью охарактеризовал как счастливые, не насчитывал более трех лет. Статистические данные собраны в 1925 г. С тех пор один из браков завершился разводом, другой — внутренним рас­падом, хотя до развода дело пока не дошло (по словам мужа, пришедшего на психоаналитическую консультацию). Третий брак в 1929 г. еще сохранялся.

Лебедева, читавшая в Москве курс лекций для зарубеж­ных врачей, приводила интересные статистические данные о длительности половых отношений. Контролировались лишь люди, состоявшие в зарегистрированном браке, кото­рый практически почти тождествен длительным сексуаль­ным отношениям. 19% всех зарегистрированных связей про­должались менее года, 37% — от 3 до 4 лет, 26% — от 4 до 9 лет, 12% — 10-19 лет и 6% — более 19 лет.

Эти цифры доказывают, что для создания сексуальной основы отношений между мужчиной и женщиной 4-летний срок является в среднем крайним пределом. Как намерены сторонники реформы брака справиться с этим фактом?

Еще несколько замечаний по поводу браков, которые характеризуются как хорошие и спокойные. "Спокойный" означает, что конфликты не проявляются открыто, а "хоро­шими" называют такие браки, в которых тихое смирение преобладает над всем остальным. Если один из таких супру­гов приходит на лечение к психоаналитику, то вновь и вновь вызывает удивление, насколько их переполняет бессозна­тельная и затаенная ненависть, накопившаяся на протяже­нии многих лет существования брачного сообщества и про­явившаяся наконец в душевном заболевании, — ненависть, которую пациент никогда до сих пор не осознавал. Неверно объяснять эту ненависть только детскими переживаниями. Можно утверждать, что перенесение ненависти с человека, который был ненавистен в детстве, на супруга последовало только тогда, когда в самом браке накопился значительный потенциал конфликта, придавший новую остроту прежним трудностям.

Как показывает мой опыт, эти браки распадаются в процессе психоаналитического лечения, если осуществлять анализ без оглядки на брачную мораль, то есть если не оставлять сознательно или бессознательно за скобками темы, которые могут поставить под угрозу прочность брака. Такие случаи действительно бывают. Опыт свидетельствует также о том, что браки, которые сумели выдержать давление пресса аналитической терапии, сохраняются только в том случае, если человек, подвергнутый анализу, сам обретает сексуаль­ную подвижность и решается не покоряться безоговорочно строгой брачной морали. Соблюдение ее требований прояв­ляется чаще всего неврозами, играющими роль механизмов вытеснения.

Кроме того, анализ супружеских пар дал следующие недвусмысленные результаты:

1. Нет ни одной женщины, которую не посещали бы так называемые "фантазии на тему проституции". Это надо понимать не в прямом смысле. Лишь немногие женщины видят себя в фантазиях занимающимися проституцией. Речь идет почти всегда только о желании совершить половой акт с несколькими мужчинами, не ограничивая свой сексуаль­ный опыт одним партнером. Понятно, что такое желание связано с представлением о проституции. Данные, получен­ные в результате клинического анализа характера, полностью разрушают веру в моногамную предрасположенность жен­щины. Некоторые психоаналитики считают эти "фантазии на тему проституции" невротическими и видят свою цель в том, чтобы освободить женщину от них. Вынести такой приговор — значит лишить себя аморальной позиции, необходимой для психоаналитического лечения, так как анализ осуществляется лишь в интересах морали, являющейся при­чиной болезни. Врачу же следует учитывать не моральное состояние пациента, а его здоровье, то есть экономику его полового влечения. Но если снова констатируется противо­речие между требованиями сексуальности больного и обще­ственной морали, то окажется "неаналитичным" отвергать эти требования как "инфантильные", как козни "принципа удовольствия", ссылаясь на необходимое "приспособление к реальности" или "пессимизм", еще до тщательного иссле­дования, еще не составив точного представления о том, действительно ли инфантильны сексуальные притязания и приемлемы ли требования реалистичности, понимаемые с точки зрения здоровья человека.

Женщину, вступающую в половые связи с многими муж­чинами под воздействием своих сексуальных потребностей, не следует без долгих раздумий представлять инфантильной. Конечно, ее поведение не соответствует идеологии принуди­тельного брака, но и только. Из-за этого она отнюдь еще не больна, но, вероятно, заболеет, слишком уж покорившись господствующей морали. Следовало бы больше считаться с тем обстоятельством, что добропорядочные женщины, приспособившиеся к реальности, — те, которые внешне без возражений взвалили на себя все тяготы брака, будучи отча­сти по экономическим, отчасти по моральным причинам сексуально заторможенными, — обнаруживают все призна­ки невроза. Но они "приспособились к реальности".

2. Необходимо знать причины моногамной идеологии. Здесь и обнаруживаются такие феномены, как сильная иден­тификация с родителями, по меньшей мере внешне пред­ставлявшими точку зрения моногамии, особенно идентифи­кация дочери с моногамной матерью, а наряду с этим ее противоположность — реакция на строгость матери в воп­росах моногамии, проявляющаяся в форме невротической полигамии. Далее в качестве причины моногамной ориента­ции мы видим чувство вины перед супругом как реакцию на вытесненную ненависть к нему — к тому, кто ограничивает сексуальную свободу. В ряду душевных мотивов моногамной ориентации действуют также запрет на сексуальность в дет­стве и возникший тогда же страх перед сексуальными мани­пуляциями. Таким образом, моногамная идеология индивида оказывается мощным реактивным средством защиты от соб­ственных сексуальных тенденций, которые не знают антипода моногамии — полигамии или полиандрии, а стремятся лишь к удовлетворению. Большую роль играют кровосмесительные привязанности к родителям противоположного пола. Надо сказать, что их ослабление в значительной степени разрушает моногамную ориентацию. Не в последнюю очередь проявля­ется как носитель моногамной тенденции и экономическая зависимость женщины. Но иногда бывает, что жесткое тре­бование моногамии, обусловленное принципами морали, теряет силу без дальнейшей аналитической работы, если становится возможной экономическая независимость жен­щины.

3. Требование супруга о моногамности его жены также имеет свои особые индивидуальные причины. Экономиче­ская основа требования моногамности, судя по предшеству­ющему опыту, не находит непосредственного психологиче­ского выражения. Мы имеем дело прежде всего со страхом перед конкурентом, в основном перед таким, кто обладает более высокой потенцией, кроме того, супруг боится воз­можности получить от общества клеймо рогоносца. А ведь обманутую женщину не презирают, ей сочувствуют. Причина такого отношения заключается в том, что для женщины, находящейся в зависимом положении, неверность супруга означает действительную опасность. Напротив, неверность женщины является для общественного мнения доказатель­ством неспособности супруга соблюсти свои господские права, а может быть, и его сексуальной несостоятельности, которая не позволила ему обеспечить верность жены. Если бы экономические интересы непосредственно воздействова­ли на идеологию, то наблюдалась бы обратная ситуация. Дело же обстоит таким образом, что между экономическим базисом моральных воззрений и ими самими имеется немало промежуточных звеньев, например, тщеславие мужа, так что, в конечном счете, сохраняется традиционное понимание брака обществом, сводящееся к формуле: муж может быть неверен, жена — нет.

Противоречие брачной ситуации

Противоречие брачной ситуации вытекает из противоре­чия между сексуальными и экономическими интересами в браке. С точки зрения экономических интересов, выдвига­ются очень последовательные и логичные требования. Важ­нейшим среди этих требований является самое радикальное подавление сексуальных потребностей, прежде всего у жен­щины. Ведь невероятно, а с точки зрения сексуальной эко­номики, и невозможно, чтобы полностью здоровый в сексу­альном отношении человек подчинился условиям брачной морали — только один партнер и на всю жизнь. Поэтому мораль требует, чтобы женщина, а если возможно, то и мужчина не жили половой жизнью до вступления в брак. В последнем случае, правда, закрываются оба глаза. Считается, что не чувственная сексуальность, а ребенок составляет сущность брака (это верно в применении к экономической стороне брака, но не к длительным сексуальным отношени­ям). Супруги не имеют права, состоя в браке, вступать в половые связи с другими людьми. Верно, что эти требования необходимы для сохранения длительного брака. Но это те же требования, которые подрывают брак, обрекают его на ги­бель уже в момент заключения.

Требование пожизненного сексуального сообщества с самого начала скрывает в себе бунт против принуждения, который, будучи осознанным или неосознанным, оказыва­ется тем более ожесточенным, чем более живы и активны половые потребности. Женщина оставалась до свадьбы це­ломудренной, она неопытна в сексуальном отношении и, чтобы быть в состоянии сохранить верность, должна вытес­нять свои сексуальные потребности. Наступает момент, ког­да женщина находится как бы под воздействием анестезии, она остается холодной, не может ни возбудить мужчину, ни удовлетворить его, коль скоро миновала новизна пережива­ния. И интерес здорового мужчины снижается уже очень скоро. Мужчина начинает искать других женщин, которые могут дать ему больше — так и появляется первая трещина в отношениях.

В соответствии с господствующими моральными норма­ми мужчина также не должен осмеливаться на слишком большие "прыжки в сторону". Он тоже должен, особенно если женился, вытеснять значительную часть своих сексу­альных интересов. Хотя это и хорошо с точки зрения проч­ности брака, но плохо, если говорить о качестве сексуальных отношений, так как следствием вытеснения является нару­шение потенции или нанесение ей травматического ущерба. Когда женщина намеревается пробудить свою сексуальность, то уже вскоре ее постигает разочарование, если она доста­точно осведомлена о происходящем и ищет нового партнера. Она может даже заболеть от застоя сексуальных пережива­ний, от неудовлетворенности, что проявляется в форме ка­кого-нибудь невроза.

В обоих случаях брак подрывается действием одного и того же мотива, который должен был бы обеспечить его прочность, а именно: воспитанием для супружеской жизни, отрицающим сексуальность.

К сказанному прибавляется и то обстоятельство, что все возрастающая экономическая независимость женщины по­могает устранению сексуальных препятствий. Она больше не привязана к дому и детям, а знакомится с другими мужчи­нами. Включенность в экономический процесс учит женщи­ну размышлять о вещах, находившихся прежде вне ее круго­зора.

Браки могли бы складываться хорошо, по крайней мере на протяжении некоторого времени, при наличии сексуаль­ного совпадения и удовлетворения. Предпосылкой этого должно было быть воспитание, направленное на формиро­вание положительного отношения к сексуальности, сексу­альная опытность до брака, преодоление господствующей общественной морали. А то обстоятельство, что брак иногда складывается удачно, является одновременно и его могильщи­ком, ведь если сексуальности сказано "да", если преодолен взгляд на проблемы пола, сформированный под воздействием моральных принципов, то больше нет внутренних аргументов против связей с другими партнерами (кроме соблюдаемой определенное время, но, конечно же, не пожизненной вер­ности, обусловленной удовлетворенностью). Идеология брака гибнет, брак больше не является браком, оставаясь формой длительных сексуальных отношений, которые именно бла­годаря устраненному подавлению генитальных желаний ока­зываются при нормальном взаимопонимании гораздо более счастливыми, чем когда-либо мог быть таковым строго мо­ногамный брак. Таким образом, способом лечения несчаст­ного брака является, вопреки утверждениям защитников брачных уз и буржуазному закону, супружеская неверность.

Грубер пишет:

"Конечно, в каждом браке наступают времена — пусть даже речь идет всего лишь о мгновениях — очень дурного расположения духа, когда привязанность друг к другу вос­принимается как гнетущее бремя. Легче всего справляются с этими досадными нарушениями те супруги, которые цело­мудренными вступили в брак и остались верны друг другу".

Конечно же, он прав: чем более целомудренными всту­пают люди в брак, тем более они верны друг другу в браке. Эта верность обязана своей прочностью засыханию сексу­альности в результате добрачного воздержания.

Следовательно, безрезультативность брачной реформы объясняется противоречием между идеологией принудитель­ного брака, из которой исходят констатация бедственного состояния брака и стремление к реформе, и тем, что форма брака, подлежащая реформированию, является специфиче­ской составной частью общественного строя, в котором она вполне логично находит свои экономические корни. Выше мы пытались показать, что основные элементы бедственного положения сексуальной сферы выводятся из противоречия между естественным половым влечением и идеологическим постулатом: "Внебрачный аскетизм —длительный моногамный брак". Даже сторонник сексуальной реформы конста­тирует, например, что большая часть браков находится в жалком состоянии из-за неполноты сексуального удовлетво­рения — мужчины неумелы, женщины холодны.

Он предлагает, подобно Ван де Вельде, эротизацию бра­ка, хочет обучить супругов сексуальной технике и ожидает от этого соответствующего улучшения их отношений. Его основная идея верна, ибо брак, покоящийся на эротической основе, приносящей удовлетворение, действительно лучше неэротического.

При этом, однако, сторонник сексуальной реформы упу­скает из виду все предпосылки эротизации длительных сек­суальных отношений. Одной из таких предпосылок была бы сексуальная опытность женщины, вообще положительное отношение к сексуальности. Но ведь конечный результат, которым определяется характер полового воспитания совре­менного общества, известен — это целомудрие девушки и принудительная верность женщины. Обе эти установки де­лают необходимым вытеснение сексуальности женщиной, практикуемое в больших масштабах, а то и превращающееся в некий абсолют. Самая верная, самая лучшая супруга — это женщина, непритязательная в половом отношении, не осо­бенно самостоятельная, отрицающая сексуальность или только терпящая контакты, окрашенные эротикой. Это по­ловое воспитание вполне последовательно, если рассматривать его с точки зрения пожизненного моногамного брака, а требо­вание эротизации противоречит идеологии брака. Оно форми­ровало бы положительное отношение к сексуальности, дела­ло бы женщину более самостоятельной, то есть было бы в принципе враждебно браку.

Это верно понял базельский профессор Хеберлин, заяв­ляющий в своей книге "О браке", что, хотя подлинным мотивом брака и является половая любовь, без которой "брак в полном смысле слова невозможен, она, с другой стороны, создает в браке опасный и непредсказуемый элемент, и как раз ее присутствие и превращает брачное сообщество на длительную перспективу в весьма проблематичное дело". Он приходит к выводу: "Брак как жизненное сообщество следует осуществлять вопреки связанной с ним любви". Это значит, что мужчина заинтересован в моногамном принудительном браке и может не считаться с сексуальными интересами.

Поэтому любое облегчение юридических формально­стей, регулирующих бракоразводную процедуру, не имеет значения для масс. Параграф о расторжении брака означает лишь принципиальную готовность допустить развод. Но имеется ли готовность создать все экономические предпо­сылки, необходимые для женщины, чтобы она в действи­тельности могла осуществить развод? Одна из таких предпо­сылок заключалась бы, например, в том, чтобы последствием рационализации производства становилась не безработица, а сокращение рабочего времени и повышение заработной платы. Экономическая зависимость женщины от мужчины, ее меньшая и ниже оцениваемая степень участия в процессе производства превращают брак для нее в своего рода инсти­тут защиты, даже если она как раз в условиях этих "произ­водственных отношений" подвергается двойной эксплуата­ции. Женщина является, как известно, не только объектом сексуальных притязаний со стороны мужчины и детородной машиной для государства. Ее неоплаченный труд в домаш­нем хозяйстве косвенным образом повышает норму прибы­ли, извлекаемой предпринимателем. Ведь мужчина может производить прибавочную стоимость за обычную низкую почасовую плату только при том условии, что дома он получит определенный объем неоплаченного труда. Если бы на предпринимателе лежала забота о домашнем хозяйстве рабочего, то ему пришлось бы оплачивать рабочему эконом­ку или поставить его в такое экономическое положение, которое позволило бы рабочему самому платить за такие услуги. Супруга же делает эту работу бесплатно. Если и она работает на фабрике, то ей приходится работать по нескольку неоплаченных сверхурочных часов, чтобы поддерживать дом в порядке. Если же она этого не делает, страдает прочность семьи, и брак перестает быть буржуазным браком.

К экономическим трудностям добавляется еще и тот факт, что женщины, большей частью, ориентированы только на половую жизнь в браке, на эту жизнь со всем ее сексуаль­ным убожеством, принуждением, эмоциональной бедно­стью, но и со свойственными этой жизни внешним покоем и привычными обязанностями, то есть с тем, что освобож­дает среднюю современную женщину от размышлений о ее сексуальности и от изнуряющей борьбы, которую вызывала бы внебрачная половая связь. Для сознания этой женщины имеет малое значение высокая цена, а именно: ее душевные страдания, которыми приходится платить за такое освобож­дение. Сознание сексуальности освободило бы женщину, возможно, от невроза, но не от сексуальных страданий, угрожающих ей сегодня.

Противоречия института брака отражаются в противоре­чиях реформы брака а 1а Ван де Вельде. Реформа брака путем его эротизации внутренне противоречива. Предложение Линдсея о "свободном браке" также грешит не просто кон­статацией упадка брака и исследованием причин этого явле­ния, но попыткой спасти то, что разрушается, исходя из установки: "Брак — лучшая форма сексуальности". В трудах Линдсея также ясно прослеживается скачок от линии разви­тия, соответствующей фактам, к линии оценок с позиции принудительной морали. Он выступает, например, по мо­ральным соображениям против пробного брака, но защища­ет систему свободного брака, то есть "санкционированную законом" связь мужчины и женщины при "разрешенном законом контроле рождаемости".

Если начать искать обоснование юридической санкции, то нельзя будет найти ничего, кроме представления о том, что половые отношения "следовало бы" признать в законном порядке. Таким образом, свободный брак отличался бы от настоящего только контролем рождаемости и легкой воз­можностью расторжения в отличие от ситуации, когда суп­руги имеют детей. Такое предложение идет, конечно, дальше всех возможных в консервативном обществе. Следует, одна­ко, ясно видеть, что оно увязано с общественными отноше­ниями, поэтому сексуальной экономике приходится отойти на задний план, уступив место вопросу экономического обеспечения женщины и детей. Она, следовательно, не мо­жет никак содействовать разрешению вопроса о браке.

Факты же таковы: брачный конфликт становится нераз­решимым в рамках существующего строя, так как, с одной стороны, половое влечение перестает примиряться с навя­занной ему формой сексуальности, что порождает распад брачной морали, а с другой стороны, способ материального существования женщины и детей делает необходимым со­хранение формы брака, откуда и проистекают постоянные выступления в пользу нынешней формы сексуальных отно­шений, то есть в защиту брака. Данный конфликт представляет собой только продолжение другого, на более высоком уровне, который заключается в том, что в рамках авторитар­ного общественного строя развиваются способы производ­ства, основанные на принципах рабочей демократии, и брач­ная мораль изменяется в той мере, в какой возрастает мате­риальная самостоятельность женщин и коллективистские начала среди трудящейся молодежи. С другой стороны, сам сексуальный конфликт подготавливается сексуальными кри­зисами.

Брак является специфической составной частью капита­листической экономической системы и поэтому сохраняет­ся, несмотря на все переживаемые им кризисы. Его распад и неразрешимое в этих экономических рамках противоречие с продолжающимся существованием этого института, обос­нованным экономическими причинами, представляют собой лишь признаки кризисного состояния нынешней формы бытия вообще. Брак устранится сам собой, погибнет от внутренней невозможности своего существования в тот мо­мент, когда иссякнет его материальная основа. Историческое событие — распад брака — произошло в Советском Союзе.

Насколько обветшал институт брака в сексуально-эконо­мическом отношении, можно видеть на примере того, что после революции в России полностью и быстро распадались браки, особенно в более прогрессивных слоях населения, среди передовых рабочих и служащих: ведь латентный кри­зис брака всегда проявляется в эпохи общественных кризи­сов, приобретая форму распада брака. Могут сказать, что падение морали всегда происходит в бурные времена. Мы же хотим видеть факты в их общественной взаимосвязи и пере­стать рассматривать их согласно нормам морали. Распад принудительной морали указывает на то, что следствием социальной революции становится сексуальная.

До тех пор, пока согласно принципам идеологии, суще­ствует нормирование половой жизни в рамках моногамного брака, она регулируется вовне, внутри же развивается анар­хически, что противоречит положениям сексуальной эконо­мики. Если идеологов брака больше нельзя убедить, демон­стрируя превозносимые и требуемые ими подлинные резуль­таты нормирования половой жизни — унижение любовных отношений, убожество брака, сексуальные бедствия молоде­жи и прочие "милые" вещи, то на них не подействует и аргумент о том, что жизненные потребности, определяемые законами природы, не нуждаются в таком покровительстве со стороны общества, пока общество не делает ничего, чтобы помешать удовлетворению.

Смысл обобществления человека заключается в том, что­бы облегчить утоление голода и потребности в любви. В сфе­ре любви возможности почти всего человечества ограничи­ваются. Именно вмешательство классовых интересов в про­цесс удовлетворения основных инстинктов порождает анархию. Означает ли устранение нормирования половой жизни обществом применение на деле ее регулирования, основанного на естественных законах, то есть сексуально-экономического? Мы не можем ни бояться, ни надеяться, нам надо только изучать проблему, заключающуюся в том, не развивается ли общество в направлении улучшения как материальной, так и сексуальной экономики с помощью создания институтов, учитывающих потребности человека.

Несомненно одно: повсеместно пробивающий себе до­рогу научный и рациональный способ рассмотрения жизни разрушит алтари любых божеств. Больше не будет охоты жертвовать здоровьем и жизнерадостностью в интересах аб­страктной идеи культуры, "объективного духа" или метафи­зической "нравственности". Но согласятся ли ученые, как это еще бывает в наше время, поддерживать своими "науч­ными" заключениями основанное на принципах принуди­тельной морали регулирование человеческой жизни?

До 1918 г. говорили, что "социальная революция" была призвана реализовать научный взгляд на бытие. В России в 1917 г. совершилась "социальная революция". Попытаемся же понять, как она справилась с сексуальными проблемами, что ей при этом удалось и где она не смогла сделать того, что ожидало от нее человечество, страстно жаждавшее свободы.

Часть II. БОРЬБА ЗА "НОВУЮ ЖИЗНЬ" В СССР

Сексуальная реакция в России

Но если конструирование будущего и провозглашение раз на­всегда готовых решений для всех грядущих времен не есть наше дело, то тем определеннее мы знаем, что нам нужно совершить в настоящем, — я говорю о беспощадной критике всего суще­ствующего, беспощадной в двух смыслах: эта критика не страшится собственных выводов и не отступает перед стол­кновением с власть предержащими ".

Карл Маркс

В последние годы множатся сообщения о реакционном развитии в сфере сексуальной и культурной политики в Советском Союзе. Они вызывают разочарование, заставляя проститься с надеждами.

В июне 1934 г. в Советском Союзе снова был введен параграф уголовного кодекса, предусматривающий наказа­ние за гомосексуализм. Учащаются слухи о преследовании гомосексуалистов. Сторонники сексуальной реформы в Ав­стрии и Германии, ведя на протяжении полутора десятиле­тий борьбу против параграфов уголовных кодексов своих стран, карающих за гомосексуализм, вновь и вновь указыва­ли на прогрессивный Советский Союз, отменивший это наказание.

С недавних пор стало более трудным прерывание бере­менности в случае первых родов и для матерей, имеющих только одного ребенка, притом что аборт и так был объектом преследований. Немецкое движение за регулирование рож­даемости, борясь против политической реакции, видело мощную опору в первоначальной позиции Советского Союза по этому вопросу (пример — кампания Вольфа — Кинле в 1932 г.). Теперь мы все чаще слышим о торжестве противни­ков свободных абортов. Советский Союз также отворачива­ется от своих прежних взглядов.

Немецкое издательство "Ферлаг фюр зексуальпопитик" ("Издательство сексуально-политической литературы". — Прим. пер.)  издало в 1932 г. при участии различных молодеж­ных организаций написанную мной книгу "Борьба молоде­жи за свои сексуальные интересы", чтобы показать мои взгляды и результаты практической деятельности в этой области. В работе среди молодежи мы ссылались на свободу в сексуальной сфере, предоставленную в Советском Союзе молодым, что и нашло отражение в моей книге. Коммуни­стическая партия Германии в 1932 г. запретила распростра­нение книги, а годом позже и нацисты внесли ее в список запрещенных. А теперь мы слышим, что молодежь Советско­го Союза ведет тяжелую борьбу против старых врачей и некоторых высокопоставленных чиновников, которые вновь и вновь возвращаются к старой теории аскетизма. Мы не можем больше ссылаться на сексуальную свободу советской молодежи и видим смятение, которое охватило западноевро­пейскую молодежь, не понимающую, что происходит в СССР.

Мы читаем и слышим, что в Советском Союзе снова превозносится и "укрепляется" принудительная семья. Как стало известно во время написания этих строк, планируется отмена брачного законодательства, принятого в 1918 г. В борьбе против законов, являющихся юридической базой принудительного брака, мы всегда успешно опирались на советское брачное законодательство. Мы могли видеть под­тверждение слов Маркса о том, что социальная революция "отменяет принудительную семью", и нам приходилось ве­сти трудную работу, чтобы объяснить людям, связанным семьей, необходимость и полезность этого процесса. Сегодня торжествует реакционная политика в области семьи. Нам говорят: "Смотрите, с вашими теориями дело дрянь. Даже Советский Союз отказывается от лжеучения о разрушении авторитарной семьи. Принудительная семья была и остается основой общества и государства".

Мы читаем и слышим, что в связи с решением вопроса о беспризорности на родителей вновь возлагается ответст­венность за воспитание детей. В своей педагогической и культурной работе мы исходили из того факта, что в Совет­ском Союзе власть над детьми была отобрана у родителей, а заботу об их воспитании передали всему обществу. Коллективизация воспитания детей была для нас, несомненно, одним из основных процессов развития социалистического общества. Каждый прогрессивно настроенный рабочий, лю­бая мать, наделенная ясным умом, признавали и одобряли это направление развития общественной жизни в Советском Союзе. Ведя работу среди масс, мы боролись против собст­веннического инстинкта и злоупотребления властью со сто­роны матерей по отношению к детям, применяли все наши знания, чтобы показать матерям, что детей у них не "отни­мают", но что общественное воспитание детей должно снять с них тяготы и заботы. Мы добились успеха. Теперь же реакционно настроенные педагоги могут сказать: "Смотрите, даже в Советском Союзе покончили с глупостями, восстано­вив естественное право и вечную власть родителей над детьми".

Я рекомендую читателю достать русскую книгу Есипова-Гончарова "Я хотел бы быть как Сталин" ("I want to be like Stalin", 1947 г.). Эта книга была издана русским комиссари­атом воспитания (Наркомпросом. — Прим. пер.), то есть официально. Она представляет собой самое гнусное изо всех тех злоупотреблений детским характером в соответствии с целями власть предержащих, которые встречались мне за 30 лет работы психиатра.

В советских школах давно отказались от Далтон-плана. Методы обучения приобретают все более авторитарный ха­рактер. Мы давно уже не можем опираться на советский опыт в борьбе, которую ведем в сфере педагогики за самоуп­равление детей и уничтожение авторитарной формы школы.

Борясь за рациональное половое просвещение детей и юношества, мы всегда ссылались на успехи Советского Со­юза в этой сфере. Но вот уже который год мы ничего не слы­шим о каких-либо новых достижениях, кроме того разве, что идеология аскетизма принимает все более жесткие формы.

Следовательно, нам приходится констатировать тормо­жение сексуальной революции, более того, возвращение вспять к формам регулирования любовной жизни, основывающимся на авторитарной морали.

Мы узнаем из самых различных источников, что в Со­ветском Союзе сексуальная реакция постоянно берет верх, а прогрессивные круги не в состоянии объяснить эти процес­сы, пытаются обрести ясность и не находят ее, оказываясь поэтому бессильными перед злоупотреблениями властью со стороны реакции. Замешательство как в Советском Союзе, так и вне его ставит, таким образом, на повестку дня вопрос о советской сексуальной политике. Что случилось? Почему сексуальная реакция берет верх? Из-за чего потерпела крах сексуальная революция? Что следует делать? Это вопросы, которые сегодня должны интересовать каждого воспитателя, любого, кто занимается социальным попечением, и каждого теоретика или практика экономической политики.

Аргумент, в соответствии с которым политическая реак­ция может помешать открытому обсуждению этого вопроса, несостоятелен. Во-первых, политическая реакция никогда не сможет встать на точку зрения научной сексуальной полити­ки, чтобы выступить против нынешних мер, принимаемых в Советском Союзе. Напротив, она торжествует, наблюдая за этими мерами. Во-вторых, прояснение данного вопроса в европейском и американском рабочем движении важнее оглядки на возможный престиж. Замешательство вредит. Во Франции "Юманите" уже провозгласила борьбу за спасение "расы" и "французской семьи". Реакционные меры, прини­маемые в Советском Союзе, сегодня известны каждому и их нельзя отрицать.

Регресс в сексуальной сфере, наблюдаемый в Советском Союзе, связан с обидами вопросами революционного куль­турного развития. Мы знаем, что направление движения к самоуправлению в общественной жизни отступили в пользу авторитарного руководства обществом. Регресс, проявляю­щийся в сексуальной сфере, наиболее четко и яснее всего осознается именно здесь, так как сексуальный процесс в обществе всегда был ядром процессов его культурного раз­вития. Мы видим это на примере политики фашизма по отношению к семье столь же ясно, как и в истории перво­бытного общества при переходе от матриархата к патриарха­ту. В первые годы существования коммунистического госу­дарства коренному изменению экономических отношений сопутствовала революция в сексуальной жизни. Эта сексу­альная революция была объективным выражением револю­ционного преобразования культуры. Без понимания сексу­ального процесса в Советском Союзе нельзя понять и про­исходящий там процесс культурного развития.

Катастрофичной окажется та ситуация, в которой вожди революционного движения попытаются защищать реакци­онные, мещанские взгляды, используя ярлык "мелкобуржу­азности", наклеиваемый на приверженца сексуальной рево­люции. Возвращение к китчу в различных формах является только выражением неудачи прорыва вперед.

В этой работе мы лишь в самом общем виде намечаем соотношение между торможением сексуальной революции и регрессом в культурно-политической сфере. Может быть, в ближайшее время удастся получить материал, необходимый для уяснения общих вопросов культуры. Полезнее все же исследовать сначала ядро культуры, чем поступать наоборот, запутывая общую дифференцированную проблему культуры без знания ее основы, структурированной в соответствии со структурой человеческой личности.

ГЛАВА I. "Упразднение семьи"

Сексуальная революция в Советском Союзе началась с распадом семьи. Она распадалась самым радикальным об­разом во всех слоях населения — здесь раньше, там позже. Этот процесс был болезненным и хаотическим. Он вызвал ужас и смятение. Так была в высшей степени недвусмыслен­но доказана правильность сексуально-экономической тео­рии в части, касающейся сути и функции принудительной семьи. Патриархальная семья является в структурном и иде­ологическом отношении очагом воспроизводства всех обще­ственных порядков, покоящихся на принципе авторитета. С ликвидацией этого принципа автоматически должна испы­тать потрясение и сама семья.

В распаде принудительной семьи выражается то обсто­ятельство, что сексуальные потребности людей взрывают оковы, наложенные на них экономическими и властными связями, существующими в семье. Происходит отделение экономики от сексуальности. Если в условиях первобытно-коммунистического матриархата экономика служила удов­летворению потребностей всего общества (в том числе и половых), если в условиях патриархата сексуальные потреб­ности служили меньшинству, а значит, и подвергались при­нуждению с его стороны, то настоящая социальная револю­ция, несомненно, направлена на то, чтобы снова поставить экономику на службу удовлетворению потребностей всех членов общества, занятых производительным трудом.

Данный поворот в отношениях между потребностями и экономикой является одной из важнейших характеристик социальной революции. Распад семьи можно понять только с учетом этого общего процесса. Он осуществился бы быстро и радикально, к тому же без помех, если бы речь шла только о том, чтобы устранить бремя, которое означают для членов семьи семейные экономические связи, и высвободить силу половых потребностей, скованных этими связями. Суть проблемы, следовательно, не столько в причинах распада семьи — они очевидны. Гораздо труднее ответить на вопрос о том, почему этот распад представляет собой такое болез­ненное психическое явление, как ни один другой переворот.

Экспроприация средств производства болезненна только для их прежних владельцев, но отнюдь не для массы, не для носителей революции. Ликвидация же семьи затрагивает как раз тех, кто должен осуществить экономический переворот, — рабочих, служащих, крестьян. Именно здесь с наиболь­шей четкостью и проявляется консервативная функция се­мейных связей. Благодаря очень сильным семейным чувст­вам торможение сказывается именно на носителе револю­ции. Его привязанность к жене и детям, его любовь к сколь угодно убогому дому, его тяга к привычной жизни и т.д. более или менее препятствуют осуществлению главного деяния революции — преобразованию человека. Подобно тому, как, например, в процессе формирования фашистской диктатуры в Германии семейные привязанности оказали тормозящее воздействие на революционные силы, что только и позволи­ло Гитлеру создать империалистическую, националистиче­скую идеологию на прочном фундаменте таких отношений, эти привязанности и во время революции тормозят намечен­ное изменение жизни. Возникает тяжелое противоречие меж­ду распадом основ семьи и структурой человеческого созна­ния, ориентированной на семью. Люди не так-то легко и быстро поддаются изменениям, они хотят сохранить семью, причем большей частью в силу эмоциональных привязанностей и бессознательных стремлений. Замена патриархальной формы семьи трудовым коллективом, несомненно, представ­ляет собой ядро проблемы культуры в условиях революции. Никто не должен обманываться, слыша зачастую очень гром­кий бунтарский крик: "Прочь от семьи!". Часто как раз тот, кто громче всех требует уничтожения семьи, неосознанно привязан к своему детству, проведенному в семье. Такие глашатаи мало пригодны для теоретического и практическо­го решения сложнейшей из всех проблем — замены семей­ных связей общественными. Если не удастся одновременно с созданием саморегулирующегося общества, основанного на принципах рабочей демократии, обеспечить укоренение этих принципов в психической структуре человека, если на длительное время сохранятся чувства семейной привязанно­сти, то неизбежно должна возникнуть и будет все более расширяться трещина между развитием экономики и струк­туры массового сознания, то есть культуры, в таком обще­стве. Переворот в культурной надстройке не происходит потому, что начало, являющееся его носителем, то есть психическая структура человека, не испытывает качествен­ных изменении одновременно с экономическими преобразо­ваниями.

В работе Троцкого "Вопросы быта" мы находим немало материала, касающегося распада семьи в 1919 — 1920 гг. Констатируются следующие факты.

Семья, в том числе пролетарская, "ослабла". Этот факт рассматривался на совещании с московскими агитаторами как непреложный, и его никто не оспаривал. Во время совещания ему давались различные оценки: "одни были спокойны, другие сдержанны, третьи нерешительны". Всем было ясно, что наблюдается "какой-то крупномасштабный, весьма хаотичный процесс, который вскоре примет трагиче­ские формы", который еще "вовсе не смог раскрыть скрытые в нем возможности формирования нового, более высокого семейного устройства". Сообщения, указывающие на крах семьи, просачивались и в печать, "даже если это происхо­дило чрезвычайно редко и в общей форме". Многие полага­ли, что в распаде рабочей семьи следовало усматривать проявление "буржуазного влияния на пролетариат". Многие другие считали такое объяснение неправильным. Они пола­гали, что проблема сложнее и глубже. С их точки зрения, влияние буржуазного прошлого и настоящего на пролетариат было естественным. Главный же процесс, по их мнению, надлежало искать в "эволюции самой пролетарской семьи", происходящей в болезненных и кризисных формах, и люди были свидетелями первых, в высшей степени хаотичных этапов этого процесса.

Наблюдавшие тогда за процессами, протекавшими в об­ласти семейной жизни в послереволюционной России, ви­дели, что первый период разрушения еще далеко не закон­чен. Расшатывание и распад семьи еще шли полным ходом. Повседневная жизнь оказалась гораздо консервативнее эко­номики, в том числе и потому, что она осознавалась гораздо меньше по сравнению с хозяйственными проблемами.

Далее отмечалось, что распад старой семьи не ограничи­вался самым верхним слоем рабочего класса, то есть комму­нистическим авангардом, слоем, подверженным наиболее сильному воздействию новых отношений, но, выходя за его пределы, проникал и в более глубокие слои. Бытовало и мнение о том, что коммунистический авангард испытал раньше и в более жесткой форме то, что было более или менее неизбежным для рабочего класса в целом.

Мужчина или женщина все более и более вовлекались в выполнение общественных функций, и тем самым лишалось основы притязание семьи на принадлежность ей того или иного ее члена. Подраставшие дети попадали в коллективы. Так возникала конкуренция между семейными и общественны­ми связями. Но если общественные связи были новы, моло­ды, едва рождались, то семейные гнездились во всех порах повседневной жизни, в каждом проявлении психической структуры. Духовная скудость сексуальных отношений, ха­рактерная для большинства браков, не могла конкурировать с новыми, исполненными жизнерадостности сексуальными отношениями, практиковавшимися в коллективах. И все это происходило на основе прогрессирующего искоренения главной связи в семье — материальной власти мужчины над женой и детьми. Экономическая связь разорвалась, а с ней разрушились и сексуальные препятствия к освобождению. Но это еще не означало "сексуальной свободы".

Внешняя свобода, позволяющая достичь сексуального счастья, еще не есть само сексуальное счастье. Его достиже­ние предполагает прежде всего психическую способность создавать счастье и наслаждаться им. Но в семье на место генитальных потребностей большей частью приходили зави­симости, напоминающие младенческие или болезненные сексуальные привычки. Это были потребности, оснащенные всей силой сексуальной энергии, но разрушавшие любую биологически нормальную оргастическую способность к пе­реживанию. Члены семьи сознательно или бессознательно ненавидели друг друга и заглушали ненависть судорожной любовью или клейкой зависимостью, которая едва ли могла замаскировать свое происхождение из скрытой ненависти. В эпицентре проблем семейных отношений стояла неспособность искалеченной в генитальном и сексуальном отноше­нии женщины с ее неготовностью к экономической само­стоятельности, позволяющей отказаться от защиты со сторо­ны семьи, оборачивающейся рабством, и от суррогатного удовлетворения, которое давало ей господство над детьми.

Женщина, вся жизнь которой характеризовалась убоже­ством сексуальных отношений и экономической зависимо­стью, видела в выращивании детей смысл своего существо­вания. Она воспринимала любое, даже благотворное для детей, ограничение семейных отношений как нанесение ей тяжелого ущерба и умела оказывать таким действиям силь­ное сопротивление. Это сопротивление вполне понятно, и с ним приходилось считаться. В романе Гладкова "Новая зем­ля" со всей ясностью показано, что трудности борьбы за создание коллектива нельзя хотя бы приблизительно срав­нить с тяжелой борьбой женщины за дом, семью и детей. Коллективизация жизни вначале происходила под воздейст­вием сверху, посредством декретов и при поддержке револю­ционной молодежи, разорвавшей путы родительского авто­ритета. Но препятствия, порождавшиеся семейными связя­ми, с каждым шагом, который средний представитель массы хотел сделать в направлении к коллективизации, давали себя знать, проявляясь, в первую очередь, в его собственных неосознанных чувствах зависимости от семьи и тоске по ней.

Трудности и конфликты, возникающие в маленьком мирке повседневной жизни, коренились не в каком-то "слу­чайном", "хаотическом" состоянии, сложившемся из-за "не­разумия" или "безнравственности" людей. Эта ситуация вполне согласуется с законом, который определяет отноше­ния между формами сексуальности и общественной органи­зации.

В первобытном обществе, которое было структурировано на основе коллективистских принципов "первобытного ком­мунизма", единицей социальной структуры является клан, сумма всех кровных родственников, происходящих от одной праматери. Внутри этого клана, представляющего собой и экономическую единицу, существует только внутренне сла­бый парный брак. В той мере, в какой ввиду коренных экономических изменений кланы подчиняются зародышу патриархальной семьи вождя, начинается и разрушение кла­на семьей. Семья и клан приходят в антагонистическое противоречие друг с другом. Чем дальше, тем больше семья занимает место клана в качестве экономической единицы, становясь тем самым точкой кристаллизации патриархата. Вождь в клановой организации, зиждущейся на материнском праве, не занимавший первоначально никакой антагонисти­ческой позиции по отношению к клановому обществу, по­степенно становится патриархом семьи, получает благодаря этому экономические преимущества и шаг за шагом превра­щается в патриарха всего племени. Впервые возникает, как было доказано, классовое противоречие между семьей вождя и подчиненными ему кланами племени. Следовательно, пер­выми классами были семья вождя, с одной стороны, и род — с другой.

По мере развития материнского права в отцовское, семья получает наряду со своими экономическими функциями и другие, более значительные. Речь идет об изменении места человека в социальной структуре, о его превращении из свободного члена клана в угнетенного члена семьи. Этот процесс наиболее отчетливо выражен в современной боль­шой индейской семье. Обособляясь от клана, семья стано­вится не только организацией, где формируются первона­чальные классовые отношения, но и институтом социально­го угнетения в границах семьи и вне их. Возникающий таким образом "человек семьи" начинает, изменяя свою психоло­гическую структуру, воспроизводить формирующуюся пат­риархальную классовую организацию общества. Важнейший механизм этого воспроизводства — поворот от положитель­ного отношения к сексуальности к ее подавлению, а его основа — материальное превосходство, которого добился вождь.

Подытожим вкратце суть этого психического поворота: на место свободных, добровольных, движимых только общи­ми жизненными интересами отношений между членами одного клана и племени приходит противоречие между эко­номическими, а с ними и сексуальными интересами. На место добровольной работы приходит требование выполне­ния этой работы и бунт против требования, на место естест­венной социальной общности — моральное требование, на место воинства, основанного на боевом товариществе, — дружина, строящаяся на авторитарных началах, место добро­вольного счастливого любовного союза занимает "душевный долг", клановая солидарность уступает место семейной свя­зи, одновременно с появлением которой возникает и бунт против нее.

Жизнь, упорядоченная сексуально-экономическими ме­тодами, заменяется сексуальными ограничениями, а с ними впервые появляются душевные заболевания и половые из­вращения. Биологический организм, обладающий естествен­ной силой и уверенностью в себе, становится беспомощным, испытывает нужду в защите, боится высшей силы. Естест­венная оргастическая сила уступает место мистическому экстазу, будущим "религиозным переживаниям", и неутоли­мой тоске, вызванной состоянием вегетативной нервной системы. Ослабленное "Я" каждого ищет опоры в помощи и идентификации с племенем, постепенно превращающимся в "наци