Сексуальная революция

Предисловие к русскому изданию

Вильгельма Райха безусловно следует отнести к числу выдающихся представителей психологической мысли наше­го столетия. И время, которое является самым верным кри­терием, подтверждает это все усиливающимся интересом к его теоретическим воззрениям и практической деятельности в области психотерапии. Его новаторский взгляд на природу и жизнь человека, признание безусловной важности и спо­собности к чувственным переживаниям и абсолютной необ­ходимости полноценных сексуальных отношений, не огра­ниченных запретами и принудительными требованиями со стороны общества для гармоничного бытия человека в мире, до настоящего времени остаются до конца не осознанными и не принятыми в обществе, все еще стоящем в этом смысле на авторитарно-тоталитарных позициях.

"Сексуальная революция" В.Райха является страстным призывом автора к отказу от принципа принудительной мо­ральной регуляции взаимоотношений полов со стороны пат­риархально настроенного общества, основанной на подавле­нии естественной биологической потребности людей в угоду экономическим соображениям и приводящей к неэффектив­ному использованию энергетических ресурсов человечества.

В современной трактовке сексуально-экономические принципы В.Райха, скорее, следует рассматривать как сек­суально-энергетические, то есть как необходимость разумно использовать энергию жизни.

Современному читателю книги, очевидно, следует учесть факт очарованности и идеализации автором событий поли­тической и общественной жизни, имеющих место в после­революционной России, и вытекающими отсюда спорными, а порой и неправильными их трактовками, а также простить автору чрезмерную скрупулезность в изложении фактическо­го материала.

Предисловие к IV изданию (1949 г.)

Прошло двадцать лет с тех пор, как материал первой части этой книги был собран воедино и под названием "Половая зрелость, половое воздержание, брачная мораль" передан для публикации венскому издательству "Мюнстер Ферлаг". Двадцать лет — не так уж много по биологическим меркам, но за это бурное начало XX века на человеческое общество обрушилось больше бедствий, чем за многое пред­шествующие столетия. Мы вправе сказать, что все понятия, которые человечество выдвинуло для объяснения своего бытия, за эти два десятилетия оказались под сомнением. Но, конечно же, ни одно из них не постиг такой крах, как основанную на принуждении сексуальную мораль, которая чуть более тридцати лет назад предельно четко определяла нормы этой сферы человеческой жизни. Сейчас мы пережи­ваем подлинный переворот, охвативший все аспекты поло­вой жизни человека. Сильнее всего он сказался на взглядах, касающихся половой жизни детей и юношества.

В 1928 г., когда я основал в Вене "Социалистическое общество сексуальных исследований и консультирования по сексуальным вопросам", отвергалось само существование прав детей и подростков в сексуальной сфере. Терпимое отношение родителей к играм детей с половыми органами было немыслимо, не говоря уже о взгляде на такие игры, как на проявление естественного, здорового развития. Даже мысль о том, что подростки стремятся удовлетворить свою потребность в любви с помощью обычных дружеских объя­тий, приводила в ужас. На каждого, кто хотя бы считал возможным существование таких прав, обрушивались пото­ки клеветы. В борьбе против первых попыток защиты права детей и юношества на любовную жизнь объединились люди, относившиеся друг к другу враждебно, более того, с ненави­стью, — приверженцы различных конфессий, социалисты, коммунисты, психологи, врачи, психоаналитики и т.д. В моих консультационных пунктах по сексуальной гигиене, а также на собраниях приверженцев умственной гигиены, памятных, наверное, некоторым австрийцам, выступали эти­ки и софисты, пророчившие гибель человечества вследствие распространения аморальности. Политики, безответствен­ным образом обещавшие массам рай земной, изгоняли нас из своих организаций, так как мы защищали права детей и подростков на естественную любовь. Моя чисто врачебная защита их биологических интересов, по мнению политиков, грозила тяжелыми последствиями для всей социальной и экономической структуры общества. Я имею в виду их на­падки на столь разные явления, как квартиры для подрост­ков, обеспеченное существование родителей, воспитателей и подростков, изменение структуры характера воспитателей, критика всех политических направлений, основывавших свою деятельность и существование на представлении о бес­помощности, присущей характеру человека, развитие внут­ренней самостоятельности как свойства человеческого ха­рактера, а тем самым и как свойства масс, саморегулирование в воспитании детей, а следовательно, постепенное превра­щение и взрослых в самостоятельные личности. Одним сло­вом, под угрозой оказались первые попытки больших изме­нений биологической конституции человека.

Давление, которому наша социально-гигиеническая ра­бота подвергалась со всех сторон, было столь велико, что я решился уехать в Германию. В сентябре 1930 г. я оставил свою в высшей степени успешную врачебную практику и преподавание психоанализа и перебрался в Берлин. С тех пор я видел Австрию только один раз —в апреле 1933 г. Выступая во время этого краткого посещения Вены на большом собра­нии студентов Венского университета, я смог сделать неко­торые выводы из своей работы применительно к пониманию фашизма. Катастрофа в Германии казалась мне как психи­атру и биологу результатом биологической беспомощности человеческих масс, покорившихся воле немногих властолю­бивых бандитов. Я был благодарен за понимание, которое встретил у молодой интеллигенции Вены, тогда как ни один политик не проявил интереса к моему выступлению.

С тех пор проблема биологии человека-зверя выросла до небывалых размеров. Сегодня, в марте 1949 г., мы в Соеди­ненных Штатах Америки оказались в самом центре трудной борьбы за признание биологической революции, на протяже­нии последних десятилетий охватившей человечество. Де­тальное изложение увело бы слишком далеко, но следует, тем не менее, подчеркнуть лишь одно обстоятельство.

Сегодня, в 1949 г., в Америке стало предметом оживлен­ных общественных дискуссий как раз то, что в 1920 — 1930 гг. казалось в Австрии столь чуждым и опасным. Пере­лом наступил примерно в 1946 г., вскоре после Второй мировой войны. В ежедневных газетах стало появляться все больше статей, авторы которых ратовали за естественность детского генитального самоудовлетворения. Идеи движения за умственную гигиену, широко распространившегося в стране, овладели общественным сознанием. Сегодня в Аме­рике понимают, что будущее человеческого рода зависит от решения вопроса о структуре человеческого характера. В последние два года в воспитании детей особенно распрост­ранилось модное понятие — "саморегулирование", которое начало проникать в широкие массы. Правда, и здесь, как и в других сферах, на чиновничьих должностях встречаются сексуальные лицемеры, возмущающиеся даже при упомина­нии о саморегулировании. Но это ведь политические карье­ристы худшего сорта. В прогрессе же массового движения за умственную гигиену и в одобрении биологически естествен­ной сексуальности детей и юношества сомневаться не при­ходится. Мировоззрению, означающему отрицание жизни, противостоит мировоззрение, приверженцы которого гово­рят жизни "да".

Хотя я не считаю, что победа уже достигнута. Предстоит еще трудная борьба на протяжении не одного десятилетия. Однако я утверждаю, что принципиальное одобрение есте­ственной любовной жизни становится позицией все более широких кругов, несмотря на существование многочислен­ных и опасных врагов. Насколько я знаю, Америка — единственная страна, основными элементами Конституции которой являются "Жизнъ, свобода и стремление к счастью". Заверяю читателя, что я вполне отдаю себе отчет в сущест­вовании в Соединенных Штатах и реакционных течений. Но здесь, как нигде в другом месте, существует возможность выступить за стремление к счастью и права жизни. Книга Александра Нейла "Проблема семьи", в полной мере пред­ставляющая сексуально-экономический принцип в воспита­нии, была распродана в тысячах экземпляров сразу же после выхода. Да и предлагаемая вашему вниманию книга "Сексу­альная революция" встретила положительный отклик. В Аме­рике существуют мощные и признанные организации роди­телей и воспитателей, придерживающихся принципа само­регулирования, а следовательно, и сексуальной экономики. Этот принцип жизни, включая сексуальный элемент, препо­дается в университетах. То там, то здесь этот подход сталки­вается с нерешительностью, замалчиванием, а подчас и враждебностью, но все же общественность энергично взя­лась за массовую сексуальную гигиену.

Я охотно расширил бы эту книгу, приведя ее в соответ­ствие с современным уровнем знания, но от этого пришлось отказаться. Читателю предлагается законченный труд, отра­жающий сексуально-политическую ситуацию 20-х гг. То, что было характерно для нее, в значительной мере сохраняет силу. Поэтому я предлагаю "Сексуальную революцию " вни­манию немецкого читателя в почти неизменном виде. Науч­ный и врачебный опыт, накопленный с 1930 г. в области сексуальной экономики, уже был детально изложен. Плани­руется немецкое издание, призванное рассказать о новых явлениях. Следует также подчеркнуть со всей настоятельно­стью, что я вел свою работу около 17 лет независимо от всех партий и политических течений. Результатом стала работа, посвященная человеческой жизни, порою резко противосто­ящая угрозе жизни — угрозе, исходящей из сферы поли­тики.

Вильгельм Райх

Форест Хиллз, Нью-Йорк, март 1949 г.

Предисловие к III изданию (1945 г.)

Предлагаемое III издание моей книги "Сексуальность в борьбе за культуру" ("Die Sexualitat im Kulturkampf", I изд. — 1930 г., II расширенное изд. — 1936 г.) появилось благодаря большим усилиям д-ра Теодора Р. Волфса сначала на анг­лийском языке. Содержание книги осталось прежним, в терминологии, напротив, пришлось произвести ряд измене­ний.

Дело в том, что европейское движение за свободу, в соответствии с хронологическими рамками которого мате­риал этой книги поначалу охватывал период с 1918 по 1935 г., базировалось на заблуждении. Суть его заключалась в том, что авторитарное мышление отождествлялось с образом жиз­ни "буржуазии", а мышление, ориентированное на свободу, — с образом жизни "пролетариата". Из-за этой коренной ошибки европейское движение за свободу и потерпело по­ражение. Социальные события последних двенадцати лет поправили его, преподав кровавый урок: авторитарное мыш­ление и мышление, ориентированное на свободу, не имеют ничего общего с острыми экономическими классовыми про­тиворечиями. Идеология социального слоя не является не­посредственным отражением его экономического положе­ния. Эмоциональным, мистическим взрывам, потрясающим человеческие массы, должно быть придано столь же большое значение (если даже не большее) в социальных движениях, сколь и чисто экономическим интересам. Практика автори­тарного принуждения точно так же проходит через все слои общества всех наций, как и мышление и действия, проник­нутые идеями свободы. Не существует классовых границ, проводимых в соответствии со структурой характера соци­альных слоев, подобно тем, которые существуют согласно размерам дохода и положению в социальной иерархии. "Классовые бои" ведутся не между пролетариями и буржуа, как это механистически формулирует теоретическая социо­логия. Нет, трудящиеся, характеры которых структурирова­ны в соответствии с принципами свободы, борются и против трудящихся, чьи характеры структурированы авторитарно, и против паразитов общества. Представители высших социаль­ных слоев, характеры которых структурированы в соответст­вии с принципами свободы, борются, рискуя жизнью, за права всех трудящихся, против диктаторов — выходцев из пролетариата.

Сегодня, в 1944 г., Советская Россия, являющаяся ре­зультатом пролетарской революции, реакционна в сексуаль­но-политическом отношении (я сожалею, что приходится говорить об этом), тогда как Соединенные Штаты Америки, родившиеся в ходе революции буржуазной, можно охаракте­ризовать как страну, по меньшей мере прогрессивную в этом отношении. Социальные понятия XIX века, определявшиеся чисто экономическими факторами, неприменимы к харак­теристике мировоззренческого расслоения в борьбе вокруг вопросов культуры, идущей в обществе XX столетия. Упро­щая ситуацию до краткости формулы, можно сказать, что социальные конфликты бушуют сегодня вокруг интересов сохранения и поддержания жизни, с одной стороны, и инте­ресов уничтожения и подавления жизни — с другой. Сегодня вопрос социальной совести не "Богат ты или беден?", а "Ты за сохранение и возможно большую свободу человеческой жизни? Борешься ли ты за это? Делаешь ли ты практически все, что в твоих силах, помогая миллионным массам людей труда стать настолько самостоятельными в мышлении, дей­ствии и жизни, чтобы полное саморегулирование социаль­ной жизни в не столь уж отдаленном времени превратилось бы в само собой разумеющееся правило?"

Совершенно ясно, что социальный вопрос, поставлен­ный столь конкретно, учитывает живой процесс жизни в каждом, даже беднейшем члене человеческого сообщества. И в этой связи в огромных масштабах возрастает значение, которое я 15 лет назад придал сексуальному угнетению. Благодаря исследованиям в области социальной и индиви­дуальной сексуальной экономики мною была выяснена роль подавления любовной жизни детей и юношества как важнейшего механизма формирования послушных подданных и людей, пребывающих в состоянии экономического рабства. Дело, следовательно, не в том, предъявляется ли в доказа­тельство того или иного образа мыслей партийный билет белого, желтого, черного или красного цвета, а вне всяких сомнений, в том, — и здесь навсегда исключаются всякие возможности социального обмана, — одобряются ли полно­стью, поддерживаются ли и охраняются возможности сво­бодного проявления жизни у новорожденных, маленьких детей, детей, находящихся в периоде полового созревания, женщин и мужчин или эти возможности подавляются и уничтожаются. При этом совершенно неважно, с помощью какой идеологии, в каком государстве, с позиций ли "про­летарской" революции или защиты "капиталистического" строя, с использованием аргументов какой религии (иудаиз­ма, христианства или буддизма) происходит такое подавле­ние. Сказанное неопровержимо и имеет силу повсеместно до тех пор, пока существует жизнь и пока хотят делом доказать серьезность демократических идеалов, раз и навсегда покон­чить с социальным обманом масс трудящихся людей.

Сознание необходимости радикального изменения уст­ройства сексуальной жизни проникло сегодня в общее соци­альное мышление и быстро распространяется. Хотя дело с социальной заботой о любовной жизни в период полового созревания все еще обстоит очень плохо, а официальная наука о воспитании все еще избегает касаться такой щекот­ливой темы, как сексуальность в пубертатный период, мысль о том, что интимная жизнь в этот период является естест­венным, само собой разумеющимся требованием, не кажется столь ужасающей, как в 1929 г., когда я впервые высказал ее. Забота о любовной жизни детей постепенно охватывает все более широкие круги. Своим успехом во многих странах сексуальная экономика обязана многочисленным хорошим воспитателям и заботливым родителям, которые считают сексуальные потребности ребенка и подростка чем-то совер­шенно естественным и обоснованным. Правда, все еще существуют достойное средневековья позорное законода­тельство, регламентирующее половые отношения, и ужасные заведения типа исправительных домов, приносящие безмер­ные несчастья. Но рациональной идее любовной жизни ребенка и подростка проложена дорога, и это бесповоротно.

Идеям нового периода просвещения придется утверж­даться в борьбе против все еще сильных пережитков средне­векового иррационализма. Хотя еще и можно встретить носителей взглядов о "наследственной дегенерации" и "кри­минальном вырождении", понимание социальной обуслов­ленности преступлений и эмоциональных заболеваний по­всеместно овладевает умами. Слишком еще много врачей, рекомендующих для предотвращения онанизма связывать руки детям, но в ежедневных газетах, у которых немало читателей, уже можно найти высказывания противополож­ного свойства. Немало здоровых подростков все еще попа­дают в исправительные дома из-за того, что они выполняли естественные любовные функции, но немало уже и судей, понимающих, что такая юрисдикция и такие заведения яв­ляются социальным преступлением. Среди духовенства все еще более чем достаточно лицемерных моралистов и донос­чиков, проклинающих естественную сексуальность как тво­рение дьявола, но растет и число кандидатов на должности священников, которые ведут практическую социальную ра­боту и отвергают морализаторство. Есть еще епископы, вы­ступающие за регулирование рождаемости, — пусть они и ограничивают свою позицию только законным браком. Не­мало молодых людей все еще терпят неудачу в изнурительной борьбе за любовное счастье, но бывает, что и в радиопереда­чах ставят на место отца, проклявшего дочь, которая родила без штампа в паспорте. По-прежнему действуют законы о нерасторжимости брака, позволяющие превратить развод в аферу с вымогательством, но быстро растет, охватывая об­щество, отвращение к таким законам и к таким бракоразвод­ным процессам.

Мы переживаем подлинную, вызывающую глубокие из­менения революцию в культурных характеристиках бытия. Это борьба, в которой нет парадов, мундиров и медалей, барабанного боя и пушечного салюта. Борьба эта стоит, однако, не меньших жертв, чем битвы гражданских войн 1848 или 1917 годов. Чувства человека-зверя, способности восп­ринимать свои естественные функции просыпаются от ты­сячелетнего сна. Переворот в нашей жизни затрагивает кор­ни нашего эмоционального, социального и экономического существования.

Речь идет, прежде всего, о происходящих в хаотической форме гигантских изменениях в семейной жизни, этой ахил­лесовой пяты общества. Изменения эти хаотичны потому, что наша структура семьи, унаследованная от патриархата, оказалась глубоко подорванной и готова уступить место лучшей, естественной форме семьи. (Настоящая работа на­правлена не против естественных семейных отношений, а против авторитарной формы организации семьи, закрепля­емой жесткими законами, структурой характеров людей и иррациональным общественным мнением.) Говоря о рево­люционных изменениях в культурных характеристиках бы­тия, я и имею в виду, прежде всего, смену патриархально-авторитарной формы семьи естественной ее формой. Но именно этой естественной форме отношений между супру­гами, а также между родителями и детьми приходится пре­одолевать очень опасные препятствия. Именно процессы, происходившие в Советском Союзе в ходе социальной рево­люции после 1.917 г., о чем идет речь во второй части книги, свидетельствуют об опасном в эмоциональном и социальном отношении характере этих изменений. Эти процессы, спрес­сованные в двадцатые годы в Советской России на кратком временном промежутке и призванные путем принуждения обеспечить решение проблем, происходят теперь по всему миру — гораздо медленнее, но и с гораздо большей глуби­ной.

Как в этой, так и в других работах по сексуальной эко­номике слово "революционный" означает не использование взрывчатки, а обращение к правде, не деятельность тайных кружков и нелегальное распространение листовок, а откры­тый и публичный призыв к человеческой совести — без отговорок и уверток. Речь идет не о политическом гангсте­ризме, расстрелах, заключении и разрыве пактов, а об осу­ществлении рационального переворота, о том, чтобы дойти до корня вещей. Сексуальная экономика революционна так же, как революционны изменения, приведшие в медицине к открытиям микробов и несознательной душевной жизни, в технике —законов механики и электричества, а в экономике — сути производительной силы товара. Сексуальная эконо­мика оказала действие, подобное действию переворота, так как она раскрыла законы формирования структуры челове­ческих характеров и основывает стремления людей к свободе не на призывах, а на понимании законов функционирования биологической энергии. Мы революционны, обращаясь с жизненным процессом не мистически, механистически и политикански, а естественнонаучно. Открытие космической энергии оргона, функционирующей в. живых существах как биологическая энергия, дает нашим социальным стремлени­ям солидный естественнонаучный фундамент.

Развитие событий в наше время настоятельно побуждает к созданию планетарного сообщества граждан Земли и к ин­тернационализму без всяких "но" и "если". Деятельность политиканствующих правительств, стоящих над народами, должна смениться естественнонаучным регулированием со­циальных процессов. Все дело в человеческом обществе, а не в государстве, в правде, а не в тактике. Естественные науки стоят сегодня перед своей величайшей задачей — взять наконец на себя ответственность за дальнейшую судьбу этого измученного рода человеческого. Политика оконча­тельно выродилась в политиканство. Ученые-естествоиспы­татели будут призваны, хотят они того или нет, регулировать жизненные процессы, а политики будут волей-неволей учиться полезному труду. Задача предлагаемой работы — помочь возникновению нового, рационального и научно обоснованного устройства жизни, за которое повсюду идет жестокая борьба, сделать его рождение и становление менее болезненным, требующим минимальных жертв. Тот, кто порядочен и наделен социальной ответственностью за живу­щее, не может не понять ее и не злоупотребит выводами из прочитанного.

Ноябрь 1944 г. Вильгельм Райх

Предисловие ко II изданию (1936 г.)

В октябре 1935 года 300 наиболее знаменитых психиатров призвали мир задуматься. Италия только-только начала вой­ну против Абиссинии. Сразу асе были убиты тысяч! людей, в том числе женщин, стариков и детей. Мир получил пред­ставление о масштабах массовых убийств в случае возникно­вения новой мировой войны.

Хотя и ожидалось, но оказалось все же непонятным, что такая нация, как итальянская, испытывая массовый голод, столь воодушевится призывом к войне или, тем более, не бунтуя, последует ему. Создается впечатление, что судьбы мира решают не только правители, диагностика психических расстройств которых не представляла бы трудности для пси­хиатров, но и что слишком многие люди, населяющие раз­ные части света, — на деле душевнобольные, ибо их реакции ненормальны, ибо они противоречат их собственным жела­ниям и реальным возможностям. Вот признаки реакций, свидетельствующих о психической аномалии: голодать среди изобилия; мерзнуть и мокнуть, несмотря на запасы угля, строительные машины, миллионы квадратных километров свободных площадей для застройки и т.д.; верить, что боже­ственная сила в образе старца с белой бородой руководит всем и мир всецело зависит от нее; воодушевляться убийст­вом людей, никому не причинивших зла, и считать необхо­димым захват страны, о которой ничего толком и не слыша­ли; ходить в тряпье и чувствовать себя представителями "великой нации"; желать бесклассового общества и ради этого создавать "народное сообщество", включающее и охот­ников за наживой; забывать, что обещал вождь государства, пока он не стал вождем нации, вообще, вручать отдельным людям, пусть даже и государственным мужам, значительную власть над собственной жизнью и судьбой; быть не в состо­янии и представить себе, что так называемые крупные руко­водители государства и хозяйства спят, едят, страдают от сексуальных расстройств, удовлетворяют естественные по­требности, точно так же находятся во власти подсознатель­ных, неконтролируемых эмоций, как и простые смертные;

считать само собой разумеющимся избиение детей в интере­сах "сохранения культуры"; лишать молодых людей в рас­цвете лет счастья любви. Этот перечень можно было бы продолжать как угодно долго.

Призыв 300 наиболее известных психиатров был поступ­ком, актом официальной политизации науки, столь далекой от мира и якобы аполитичной. Он не касался корней пра­вильно названных явлений. Он не исходил из вопроса о сущности всеобщих душевных заболеваний современных людей. Психиатры не задавались вопросом о причинах без­граничной готовности масс к жертвам в интересах немногих политиканов. Их призыв не констатировал противоречие между подлинным удовлетворением потребностей и иллю­зией этого удовлетворения в националистическом угаре, весьма родственном экстазу, охватывающему религиозных фанатиков. Голод и нищета, испытываемые массами при росте производительности труда, привели не к созданию рационального планового хозяйства, а к примирению самих трудящихся масс с голодом и духовным обнищанием. Дви­жение за свободу оказалось отодвинутым на задний план. Проблема заключается в психологии государственных деяте­лей, а не масс.

Нынешние государственные мужи — это друзья, родные, двоюродные братья и другие родственники крупных капита­листов или диктаторов. Проблема заключается в том, что масса мыслящих, отчасти культурных и образованных людей не видит этого и не реагирует соответствующим образом. Проблема не решается с помощью индивидуальных "психо­диагностических исследований". Если свести сущность пси­хических расстройств, таких как помутнения рассудка, крайний пессимизм, чувство покорности, причинение себе физического ущерба, безусловная уверенность в своем праве на руководство и т.д., к простейшей формуле, то эти рас­стройства окажутся выражением нарушенной гармонии вегетативной, в особенности половой, жизни на общей основе общественной механизации жизни.

Гротескные видения, посещающие душевнобольных, яв­ляются лишь грубо искаженными и увеличенными стереоти­пами мистически-религиозного поведения народных масс, которые, например, предотвращают войну с помощью мо­литв. Пациентов психиатрических больниц — а это пример­но каждые четверо из тысячи, — так же мало спрашивают о характере их половой жизни, как и политиков. Глава под названием "Сексуальность" в официальной науке все еще не написана. Тем не менее сегодня не приходится больше сомневаться в обусловленности аномальных душевных ре­акций болезненным направлением неудовлетворенной сек­суальной энергии (так называемое возбуждение блуждающе­го нерва). Поэтому, ставя вопрос о социальном устройстве половой жизни людей, мы доходим до корней массовых ду­шевных заболеваний.

Сексуальная энергия является биологической созида­тельной энергией психологического аппарата, формирующе­го эмоциональную и мыслительную структуру человека. Сек­суальность (физиологически — это функция блуждающего нерва) является просто созидательной жизненной энергией. Ее подавление означает с точки зрения не только врача, но и общества нарушение жизненных функций, имеющих принципиально важное значение. Важнейшими в обще­ственном смысле формами проявления этого нарушения являются бесцельные (иррациональные) действия людей, их сумасбродства, мистицизм, готовность воевать и т.д. Поэто­му сексуальная политика должна задаваться вопросом: на каком основании создаются препятствия развитию любовной жизни человека?

Попробуем сформулировать тот способ, которым сексу­альная экономика осмысливает отношения между духовной жизнью человека и экономической структурой общества. Потребности человека формируются, изменяются, а также подавляются обществом. Так возникает психическая струк­тура влечений людей. Она развивается у каждого члена общества в ходе постоянной борьбы между потребностью и обществом. Не существует врожденной структуры влечений, эта структура формируется на протяжении первых лет жизни. Врожденный характер имеет только энергия, которой человек обладает в большей или меньшей мере. Под воздействием сексуального угнетения возникает психологическая структу­ра подданного, в одно и то же время повинующегося и бунтующего. Мы хотим "свободного" человека и поэтому хотим не только знать, как сложилась структура психологии современного человека, но и понимать, какова должна быть структура характера свободных людей, к помощи каких сил надо прибегать для формирования такой структуры.

Сексуальная политика представляет собой ядро практи­чески-политической психологии, ведь ядро духовных функ­ций — функция половая. Это доказано характером художе­ственной литературы и кинопродукции. 90 % всех романов, всех произведений лирической поэзии, 99 % всех фильмов и спектаклей — произведения, связанные с удовлетворением сексуальных потребностей.

Биологические потребности в питании и сексуальном наслаждении обосновывают необходимость общественного объединения людей как такового. Возникающие таким об­разом "производственные отношения" изменяют основные потребности, но не убивают их и создают на их основе новые притязания. Изменившиеся и вновь возникшие человече­ские притязания в свою очередь определяют дальнейшее развитие производства, средств производства (инструментов и машин), а с ними — общественных и экономических отношений между людьми. На основе этих производствен­ных отношений между людьми развиваются определенные взгляды на жизнь, мораль, философию и т.д. Они соответст­вуют, в целом, среднему уровню развития техники, т.е. способностей к пониманию бытия и решению его проблем. Возникшая таким образом общественная "идеология" в свою очередь формирует структуру человеческой личности, становясь тем самым материальной силой и консервируясь в структуре личности в виде "традиции". Дальнейшее зави­сит от того, участвует ли в производстве общественной идеологии все общество или только меньшинство его членов. Если это меньшинство обладает политической властью, то в его распоряжении находятся характер и содержание процес­са выработки идеологии и формирование соответствующих структур. Поэтому в авторитарном обществе мышление лю­дей соответствует интересам тех, в чьих руках экономическая и политическая власть. В противоположность этому в обществе, основанном на принципах рабочей демократии, где нет властных интересов меньшинства, вырабатываемая обще­ственная идеология должна была бы соответствовать жиз­ненным интересам всех членов общества.

До сих пор общественная идеология рассматривалась лишь как сумма идей, формирующихся "в головах людей" посредством экономического процесса. После того, как в Германии в условиях глубочайшего кризиса победила реак­ция, и с учетом опыта иррационального поведения масс идеологию нельзя более рассматривать как простое отраже­ние экономических отношений. Как только идеология охва­тывает и формирует структуру человеческой личности, она становится материальной, социальной силой. Нет ни одного социально-экономического процесса, имеющего историче­ское значение, который не коренился бы в духовной струк­туре масс и не проявлялся бы в форме поведения этих масс. Не существует "развития производительных сил как таково­го" — есть только развитие человеческой структуры или торможение этого процесса, мышления и чувств человека на основе экономических и социальных процессов. Экономи­ческий процесс, т.е. развитие машин, функционально иден­тичен с процессом развития психической структуры челове­ка. Этот последний процесс порождает, стимулирует или тормозит экономическое развитие, испытывая, в свою оче­редь, его влияние. Экономика немыслима без действующей структуры человеческих влечений, точно так же, как и нао­борот — человеческие чувства, мысли и действия невозмож­ны без экономических основ и последствий. Однозначность каждой из обеих систем взглядов обосновывается в психоло­гизме ("Одни лишь душевные силы человека творят исто­рию") и экономизме ("Историю творит одна лишь техника"). Следовало бы меньше говорить о диалектике, а постигать живые взаимоотношения между группами людей, природой и машинами. Как функция, они образуют единство, одно­временно обусловливая друг друга.

На практике никогда не удастся овладеть современным культурным процессом, не поняв, что ядром психической структуры является структура сексуальная, а культурный процесс в значительной степени есть процесс удовлетворе­ния половых потребностей, происходящий на основе сохра­нения жизни.

Проблемы малозначащей, убогой и якобы "аполитич­ной" половой жизни людей следует, в принципе, рассматри­вать и решать в связи с вопросами функционирования авто­ритарного общества. Именно в этой малозаметной жизни, а не за дипломатическими завтраками совершается на деле то, что называется большой политикой. Поэтому нельзя более откладывать политизацию так называемой частной жизни людей. Если бы 1800 млн жителей Земли понимали смысл деятельности дипломатов, то все было бы в порядке. Разви­тие общества и удовлетворение человеческих потребностей не направлялись бы более в соответствии с интересами фабрикантов оружия и повесткой дня разных открытых и тайных совещаний. Но эти 1800 млн людей не смогут сами стать хозяевами своей судьбы до тех пор, пока они не осознают значение собственной скромной личной жизни. Внутренние силы, мешающие им сделать это, — сексуаль­ная мораль и религиозный мистицизм.

Экономический строй последних двухсот лет сильно из­менил структуру человеческой личности, и все же это изме­нение малозначительно для всего человечества по сравнению с негативными последствиями, которые принесло в наш мир подавление естественной жизни, прежде всего сексуальной, начавшееся много тысяч лет назад. Подавление влечений на протяжении тысячелетий создало в массовой психологии почву, состоящую из страха перед властью, послушания, невероятной скромности, с одной стороны, и садистской жестокости — с другой. На этой почве только и может сохраниться частное капиталистическое хозяйство, проявив все свои разрушительные свойства. Но при этом мы не забываем, что именно социальные и экономические процес­сы далекого прошлого послужили причиной изменений структуры человеческой личности. Следовательно, сегодня речь идет не о существующей двести лет проблеме промыш­ленности, а о насчитывающей уже около шести тысяч лет психической структуре человека, которая до сих пор оказывалась неспособной поставить машины на службу че­ловеку.

При всей грандиозности и революционности открытия закона капиталистической экономики его одного недоста­точно для решения проблемы зависимости и самоподчинения человека. Хотя группы людей, те или иные отряды угнетенных классов повсюду борются "за хлеб и свободу", подавляющая масса стоит в стороне и молится или борется за свободу на стороне своих угнетателей. Массы ежечасно, ежедневно переживают неслыханную нужду. То обстоятель­ство, что они получают лишь хлеб, а не все блага жизни, только усиливает непритязательность масс. Им до сих пор конкретно не объяснили, что же такое на самом деле свобода, чем она может быть или будет. Им не дали ощутимого доказательства возможности всеобщего счастья в жизни. Чтобы завоевать массы на свою сторону, им демонстрирова­ли лишь болезненные, проникнутые чувством вины и убогие развлечения в мелкобуржуазных кабачках и на ярмарочных площадях.

Ядром же счастья в жизни является счастье, вызванное сексуальным удовлетворением. Никто, обладающий полити­ческим весом, не осмелился поставить данное утверждение под сомнение. Сексуальность — частное дело, не имеющее ничего общего с политикой. Таково было и таковым остается общее мнение. Реакционеры думают иначе!

Переводчик книга "Половая зрелость, половое воздержа­ние, брачная мораль" ("La crise sexuelle", Paris, 1934) на французский язык противопоставляет марксизму фрейдо-марксизм и полагает, что именно психоаналитический образ мышления отменяет марксистскую постановку вопроса. "По его (Райха) мнению, сексуальный кризис не является прежде всего результатом противоречия между моралью и капитали­стическими отношениями эпохи упадка капитализма, с од­ной стороны, и новыми социальными отношениями, новой пролетарской моралью — с другой. Он является результатом противоречия между естественными, вечными сексуальны­ми потребностями и капиталистическим общественным строем".

Такого рода возражения всегда поучительны и продук­тивны. Размышления над ними обычно ведут к уточнению и расширению первоначальной формулировки.

Критик противопоставляет здесь классовое противоречие противоречию между потребностью и обществом. Тем не менее оба эти противоречия должны быть объяснены одной причиной, и их нельзя только противопоставлять друг другу. Верно, что при рассмотрении проблемы с классовых пози­ций сексуальный кризис является выражением противоречия между упадком капитализма и революционным подъ­емом. В то же время правильно, что он — выражение противоречия между сексуальной потребностью и механи­стическим обществом. Как это совмещается? Да очень про­сто. Сам критик не нашел решения только потому, что строгое различие между субъективной и объективной сторо­нами общественного процесса непривычно, хотя и разуме­ется само собой. Сексуальный кризис объективно представ­ляет собой форму проявления классового противоречия. Но как же представляется это противоречие при субъективном восприятии? Что значит "новая пролетарская мораль"?

Капиталистическая классовая мораль выступает против сексуальности, порождая тем самым противоречия и бедст­вия. Революционное движение снимает эти противоречия, выступая поначалу с идеологических позиций за удовлетво­рение половых потребностей, а затем закрепляя эту свою позицию с помощью законодательства и переустройства сек­суальной жизни. Следовательно, капитализм совпадает с общественным сексуальным угнетением, с одной стороны, в то время как "революционная мораль" — с удовлетворением половых потребностей, с другой.

Сказав "новая революционная мораль", мы не говорим ничего. Эта новая мораль получает конкретное содержание только благодаря упорядоченному удовлетворению потреб­ностей, причем не в одной лишь половой сфере. Если революционная идеология не осознает, что именно это упо­рядоченное удовлетворение потребностей и является, наряду с прочим, ее конкретным содержанием, то, хотя эта идеоло­гия и провозглашает новую мораль, она остается на деле в плену старых фактов.

Существование этого противоречия со всей очевидно­стью доказывается на примере советской идеологии и дей­ствительности. Новая мораль существует как раз для того, чтобы сделать излишним моральное регулирование и уста­новить саморегулирование общественной жизни. Эта ее на­правленность ясно видна и воплощается в практику, если, например, речь идет о воровстве. У того, кто не голодает, нет потребности красть, и такой человек не нуждается, следова­тельно, в морали, препятствующей этим действиям. Такой же основной закон действует и в сфере сексуальности: тот, кто удовлетворен, не совершит изнасилования и не нуждается в морали, не допускающей этого преступления. Место нормативного регулирования половой жизни занимает "сек­суально-экономическое регулирование". Ввиду отсутствия ясности относительно законов сексуальности коммунизм пытается сохранить форму буржуазной морали, изменив содержание Например, в Советском Союзе возникает "но­вая мораль", приходящая на смену старой. Это фактически неверно. Как государство не только изменяет свою форму, но и полностью "отмирает" (Ленин), так и мораль не только должна изменяться. Отмирает и она.

Второе заблуждение критика заключается з представле­нии о том, что мы предполагаем существование абсолютной сексуальности, оказывающейся в конфликте с современным обществом, например коренной ошибкой психоанализа яв­ляется восприятие влечений как абсолютной биологической данности. Но ее причина не в специфически диалектической сущности психоанализа, а в механистическом мышлении аналитиков, дополняемом, с другой стороны, как всегда, метафизическими тезисами. Влечения возникают, изменя­ются и проходят. Сроки биологических изменений так долги, а сроки протекания социальных процессов столь коротки по сравнению с биологическими, что первые впечатляют нас именно как абсолютная данность, а вторые — как нечто текущее, относительное. Для исследования конкретных про­цессов, ограниченных во времени, достаточно констатации конфликта между имеющимся биологическим влечением и тем, как оно воспринимается в рамках определенного обще­ственного строя. Этого совершенно недостаточно, когда речь идет о законах развития сексуальных процессов с учетом многовековых эпох, на протяжении которых развиваются названные процессы. В данном случае следует ясно отдавать себе отчет в относительности и изменчивости, которыми характеризуется предрасположенность к тому или иному влечению. Если мы должны, например, воспринимать про­цесс жизни индивидов как первую предпосылку каждого общественного события, то достаточно предположить нали­чие жизни со всеми потребностями, свойственными живу­щим. Но сама эта жизнь не абсолютна. Она возникает и проходит в форме смены поколений, оставаясь в то же время неизменной в форме зародышей, сохраняющихся из поколе­ния в поколение.

Жизнь как целое — если учитывать космические эпо­хи — является чем-то возникшим из неорганической при­роды и обреченным на гибель также, как целое. Эта гибель должна наступить однажды, если верно учение об изменяе­мости небесных тел, и жизнь вернется в неорганическую форму. Таково необходимое допущение диалектического мышления. Может быть, никакая другая точка зрения не является столь пригодной для того, чтобы выразить в полной мере понимание незначительности иллюзий людей об их "духовной", "трансцендентальной" задаче и важности связи их вегетативной жизни с жизнью природы. Эту мысль можно было бы изложить и по-другому, сказав, что и социальные конфликты представляются ничтожными по сравнению с космическими процессами. Ведь человек и общество явля­ются лишь небольшой частью этих процессов.

Кто-то мог бы сказать: "Как же смешно, когда люди истребляют друг друга ради устранения безработицы или приводят к власти Гитлера и потом устраивают торжествен­ные националистические процессии, в то время как в кос­мосе совершают свой кругооборот звезды и было бы лучше посвятить себя только наслаждению от общения с приро­дой". Такая интерпретация была бы ошибочной, ведь имен­но естественнонаучная точка зрения высказывается против реакции и в пользу мировоззрения, основанного на принци­пах рабочей демократии. Реакция пытается втиснуть беско­нечный космос и отражающее его чувство природы, свойст­венное людям, в рамки бесконечно малой идеи сексуального аскетизма и жертвенности ради целей отечества, то есть сделать то, что ей никогда не удастся. Напротив, рабочая демократия как мировоззрение пытается включить беско­нечно малую индивидуальную и общественную жизнь в очень широкие рамки естественных событий, сняв противо­речие, вызванное в обществе "ошибочным развитием" при­роды, — шесть тысяч лет эксплуатации, мистицизма и сексуального угнетения, — даже если это противоречие и было "необходимым". Короче говоря, мировоззрение рабо­чей демократии означает выступление в поддержку сексуаль­ности и против противоестественной сексуальной этики, за международное плановое хозяйство, против эксплуатации и национальных границ.

В национал-социалистской идеологии имеется рациональное зерно, обеспечившее значительный подъем реакци­онного движения. Имеется в виду тезис о "связи крови и почвы". Напротив, вся практика национал-социализма жес­тко ориентирована как раз на общественные силы, противо­речащие главному положению революционного движения — связи общества, природы и техники. Речь идет об ориента­ции на классовое деление, неустранимое с помощью иллю­зии об единстве народа, и о частной собственности на средства производства, которая не отменяется с помощью "идеи общности". Национал-социалистская идеология в ми­стической форме выражает свое рациональное зерно, а имен­но: идею бесклассового общества и жизни, приближенной к природе. Эта идеология, не осознавая в полной мере свое идейное содержание, обладает, напротив, полной ясностью относительно экономических и общественных предпосылок осуществления рационального мировоззрения, осуществле­ния жизненного счастья на Земле.

С точки зрения сексуально-экономического опыта, на­копленного во врачебной практике, обобщенная в данной работе критика господствующих ныне сексуальных отноше­ний и взглядов на проблемы пола на протяжении ряда лет пробила себе дорогу. Первая часть книги "Фиаско сексуаль­ной морали" появилась примерно шесть лет назад под на­званием "Половая зрелость, половое воздержание, брачная мораль" (по-французски "La crise sexuelle" — "Сексуальный кризис"). В нынешнем издании она кое в чем расширена, но в основном же осталась неизменной. Вторая часть — "Борь­ба за "новую жизнь" в Советской России" была переработана на основе материала, собранного в течение десяти лет. Из­ложение процесса торможения сексуальной революции в Советском Союзе покажет, почему я в своих первых работах по сексуальной политике вновь и вновь ссылался на Совет­ский Союз. Кое-какие положения, правильные еще недавно, утратили силу применительно к последним трем-четырем годам. В связи с общим попятньм движением в Советском Союзе по направлению к авторитарным принципам обще­ственного устройства продолжается и ликвидация достиже­ний сексуальной революции.

Предлагаемая работа весьма далека от полного охвата и, тем более, решения всех соответствующих вопросов. Пред­метом рассмотрения должна была бы стать критика современных учений о душевных заболеваниях в той же мере, в какой и обстоятельное рассмотрение роли религии. Но это было невозможно в силу неисчерпаемости проблематики, и из-за этой обширности книга превратилась бы в "кирпич", непригодный для чтения. Предлагаемая работа — это не словарь по сексуальной науке, не история сексуального кризиса современности. Она сознательно ограничивается рассмотрением на отдельных типичных примерах общих основных черт противоречий, присущих современной поло­вой жизни. Изложенные мною сексуально-экономические взгляды не являются результатом работы за письменным столом. Ни одно предложение в моей книге нельзя было бы написать без тесного контакта с молодежью на протяжении десятилетий, без постоянной проверки опыта в процессе общения с больными.

Я хотел бы с самого начала противопоставить сказанное критике определенного рода. При всей плодотворности и необходимости борьбы мнений такая борьба превращается всего-навсего в пустую трату времени и энергии, если сами критики не действуют на тех участках общественной жизни, где только и можно найти живой источник непосредствен­ного опыта сексуальной науки, если они не проникают в жизнь некультурных или подвергнутых воздействию псевдо­культуры, страдающих и отчасти борющихся масс — тех, кого ниспосланные Богом вожди наций называют "недоче­ловеками". Основываясь на своем практическом опыте, при­обретенном в Германии и Австрии, и на результатах клини­ческой практики, я позволил себе отважиться высказать суждение о холе сексуальной революции в Советском Союзе, не имея возможности длительное время лично наблюдать за развитием сексуальной политики в этой стране. Вполне возможно, что характеристика советской сексуальной по­литики в том или ином отношении утрирована. Дело было, однако, не в высказывании неких абсолютных истин, а в изложении основных тенденций развития и противоречий. Я, разумеется, в следующих изданиях учту любую деловую критику фактической стороны моей работы.

Наконец, я хотел бы сказать озабоченным друзьям, об­ращающимся ко мне с настоятельной просьбой оставить "опасную политику" и посвятить себя только работе в обла­сти естественных наук: сексуальная экономика, коль скоро она заслуживает этого названия, не является ни левой, ни правой. Она направлена вперед, то есть на рациональный переворот, хочет она того или нет. Кто стал бы в пылающем доме со спокойной душой писать труды о цветоощущении сверчков?

Вильгельм Райх

Ноябрь 1935 г

Часть I. ФИАСКО СЕКСУАЛЬНОЙ МОРАЛИ

ГЛАВА I. Клинические основы сексуально-экономической критики

1. От морального принципа к сексуально-экономическому

Сексуально-экономические воззрения, излагаемые в данной работе, основываются на опыте клинических наблю­дений над больными, испытавшими в ходе успешного лече­ния с помощью анализа характера изменение своей психи­ческой структуры. Есть все основания поставить вопрос о применимости знаний, полученных в результате превраще­ния структуры характера невротика в структуру характера здорового человека, к анализу проблем структур поведения масс и их перевоспитания. Вместо теоретических рассужде­ний рекомендуется предоставить слово самим фактам. Сле­дует признать, что нельзя понять встречающиеся в массовом масштабе иррационально-бессознательные и бесцельные проявления жизни на инстинктивном уровне, не используя опыт, полученный в ходе наблюдений над отдельным чело­веком, страдающим неврозом.

При обнаружении болезненного психического состояния среднего представителя масс нам бросается в глаза сходство его поведения с поведением наших больных. Ему свойствен­ны, например, страх перед сексуальными контактами, деви­ация инстинктивного характера удовлетворения сексуальных влечений, подчас принимающая формы крайней жестоко­сти, неспособность представить себе, что удовлетворение инстинктивных влечений совместимо с интенсивным тру­дом. Такое поведение характеризуется как бы естественной верой в то, что сексуальность детей и юношества — болез­ненное извращение, невозможностью представить себе су­ществование какой-либо иной формы сексуальных отноше­ний, кроме пожизненной моногамии и связанной с этим тоской по некоему идеалу всеведущего отца и т.д. Массовые индивиды переживают, в принципе, те же конфликты, хотя и отличающиеся друг от друга в деталях: ведь формирование отдельных личностей происходит по-разному. Если есть же­лание перенести на массу опыт, накопленный в ходе наблю­дений над индивидами, то следует пользоваться только ре­зультатами, относящимися к типичным конфликтам, касаю­щимся всех. Исходя из этого, представляется вполне корректным распространение выводов, полученных при из­менении структуры личности отдельных больных, на изме­нение психологической структуры массы.

Люди, страдающие психическими заболеваниями, при­ходят к нам с типичными признаками душевного расстрой­ства. Работоспособность во всех этих случаях снижена в большей или меньшей степени, и реальные результаты дея­тельности не соответствуют ни требованиям, предъявляемым человеком к самому себе или обществом к нему, ни способ­ностям, которые он в себе ощущает. Способность к сексу­альному удовлетворению во всех без исключения случаях сильно снижена или даже совсем отсутствует. Место естест­венного генитального способа удовлетворения всегда у них занимают негенитальные (прегенитальные) способы, сади­стские представления о половом акте, фантазии об изнаси­ловании и т.д. Причем несомненно выяснялось, что измене­ние характера и сексуального поведения больного приобре­тало четкие контуры и формы, как правило, на 4 — 5-м году жизни. Раньше или позже нарушение душевной деятельно­сти в социальной и сексуальной сферах становится очевид­ным для всех. Каждый больной несет в себе противоречие между инстинктом и моралью, неразрешимое в условиях невротического вытеснения сексуальных переживаний. Мо­ральные требования, которые он предъявляет к себе из-за постоянного давления со стороны общества, и следующие за ними ограничения усиливают застойные явления в сексуаль­ной и в целом вегетативной сферах. Чем сильнее была нарушена его генитальная потенция, тем более возрастает диспропорция между необходимостью удовлетворения и спо­собностью к нему. Это, в свою очередь, обостряет моральное давление, необходимое для того, чтобы справиться с инстин­ктами. Так как конфликт в целом остается бессознательным, непостижимым для больного, он сам ни в коем случае не может разрешить его.

В конфликте между инстинктом и моралью, между "Я" и внешним миром организм вынужден изолироваться от внешнего мира, отгородиться от него броней, "охладеть". Это "бронирование" организма обусловливает более или менее значительное ограничение всей жизнеспособности и жизнедеятельности. Нелишне будет заметить, что большин­ство людей страдают в этом жестком "панцире". Между ними и жизнью — стена. "Панцирь", о котором мы говорим, — самая важная причина обособления столь многих людей в условиях коллективной жизни.

Цель лечения, основанного на анализе характера, заклю­чается в освобождении вегетативных энергий от их связи с психологическим "панцирем". Благодаря этому сначала уси­ливаются асоциальные потребности, несущие в себе жесто­кость и извращение, а с ними — возрастающий социальный страх и моральные препятствия. Если, однако, в то же время ослабевают детские привязанности к родительскому дому, к переживаниям, испытанным в раннем детстве, к восприня­тым тогда антисексуальным заповедям, то к генитальной системе притекает все больше вегетативной энергии, иными словами, естественные половые потребности просыпаются к новой жизни, а может быть, и возникают впервые. Последо­вательное же устранение генитальных препятствий и страхов дает больному способность к совершенному — вплоть до оргазма — удовлетворению, к обретению подходящего пар­тнера. В этом случае наблюдаются, как правило, значитель­ные и во многих случаях ошеломляющие изменения общего поведения больного. Важнейшими среди этих изменений являются следующие:

— если прежде все поведение и мышление больного находилось под более или менее острым и тормозящим влиянием бессознательных, иррациональных мотивов, то теперь все более расширяется его возможность реагировать не в соответствии с несознательными, иррациональными мотивами, а согласно причинам, порождаемым действительностью. Например, в ходе этого процесса утрачиваются сами, без "воспитания" больного, склонность к мистицизму, ре­лигиозность, несамостоятельность, суеверия и т.д.

— если прежде больной был жестко изолирован, не имея контакта с самим собой и своим окружением или обладая только запасными функциями неестественного характера, то теперь он все более приобретает способность к непосредст­венному контакту как со своими инстинктами и потребно­стями, так и с миром. Следствием этого процесса является ясно видимое формирование непосредственного, естествен­ного поведения вместо прежнего неестественного.

У большинства больных мы наблюдаем, так сказать, двойную жизнь. Общаясь с внешним миром, они кажутся странными, но через болезненную форму можно с несом­ненностью почувствовать здоровую суть. Так называемая индивидуальная дифференциация людей является сегодня в значительной степени выражением гипертрофированных невротичсских форм поведения. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что по мере выздоровления эта индиви­дуальная дифереренциация в значительной степени устраня­ется, уступая место упрощению поведения в целом. Следст­вием же упрощения является растущее сходство характеров выздоравливающих, хотя эти люди и не теряют своего инди­видуального своеобразия. Например, каждый больной весь­ма по-разному преодолевает нарушения в работе, которые он испытывает. Избавляясь от этих нарушений, он обретает доверие к функциям своего "Я", затем исчезают все черты характера, компенсирующие чувство собственной неполно­ценности. У всех людей, однако, схожим является чувство самосознания, основанное на достижениях в труде, который осуществляется подобно движению свободного потока.

Все сказанное имеет силу и применительно к половой жизни. Тот, кто вытеснил из своего существа собственную сексуальность, развивает в себе различные формы моральной и эстетической самозащиты. Если же больные вновь обрета­ют контакты со своими сексуальными потребностями, то невротические дифференциации исчезают. Отношение к ес­тественной половой жизни становится более или менее оди­наковым. Это относится, прежде всего, к признанию поло­вого желания и утрате чувства сексуальной вины.

Неразрешимый прежде конфликт между инстинктивным стремлением и препятствием, обусловленным моралью, вел к необходимости для больного регулировать все свои дейст­вия в соответствии с мерками и нормами, как бы витающими над ним или по ту сторону его личности. Все, что он думал и делал, измерялось моральной меркой, которую он сам создавал для себя, одновременно протестуя против этого. Если в процессе изменения структуры характера больной признает не только необходимость, но и непременность генитального удовлетворения инстинктов, то будет сброшена смирительная рубашка, а вместе с этим произойдет и осво­бождение от накопленных застойных инстинктивных по­требностей. Если прежде завышенный уровень моральных требований усиливал инстинкт или делал его асоциальным, а усиление инстинкта требовало введения еще более жестких моральных препятствий, то приведение способности к удов­летворению в соответствие с силой инстинкта содействует ликвидации морального регулирования в характере больно­го. Благодаря этому ликвидируется и необходимый прежде механизм сдерживания.

Речь идет о том, что инстинкт, ставший асоциальным, лишается важнейшего заряда энергии. Теперь объем того, что нуждается в сдерживании, не так уж велик. А здоровый человек не нуждается более в морали, так как у него нет импульсов, для сдерживания которых были бы необходимы моральные препятствия. Сдерживание еще, возможно, ос­тавшихся импульсов асоциального поведения будет делом нетрудным при условии удовлетворения основных половых потребностей. Об этом явствует поведение человека, обрет­шего оргастическую потенцию. Половое сношение за деньга становится невозможным. Имеющиеся фантазии на эротические темы, включающие представления об убийстве, теря­ют свою силу и значимость. Мысль о принуждении партнера к любви или об изнасиловании становится чуждой, да и само такое намерение воспринимается как нечто немыслимое. То же происходит и с импульсами, существовавшими прежде и толкавшими, например, к совращению детей. Анальные, эксгибиционистские и другие извращения, как правило, Полностью исчезают, а с ними — и социально обусловленные чувства страха и вины. Исчезает заинтересованность в кровосмесительной привязанности к родителям, братьям и сестрам, и вследствие этого в характере больных высвобож­дается энергия, которая ранее вытеснялась из него. Короче говоря, названные здесь процессы следует рассматривать как признаки саморегулирования душевного организма.

Оказалось, что люди, обретшие способность к оргастическому удовлетворению, гораздо более способны к моно­гамным отношениям, нежели те, у которых нарушена нор­мальная способность к разрядке. Но их моногамная позиция вызвана не препятствиями, с которыми сталкиваются им­пульсы, побуждающие к полигамии, или сомнениями, обус­ловленными причинами морального порядка, а сексуально-экономическим принципом, побуждающим вновь и вновь испытывать живое, благодетельное наслаждение с одним и тем же партнером. Предпосылкой этого является полная сексуальная гармония с партнером. Различие между мужчи­ной и женщиной с этой точки зрения не поддавалось кон­статации посредством клинических исследований. Напро­тив, при отсутствии подходящего партнера — а это в совре­менных господствующих условиях половой жизни имеет тенденцию к превращению в правило — способность к моногамии превращается в свою противоположность, в без­остановочные поиски устраивающего партнера. Если такой партнер найден, то моногамная позиция восстанавливается сама собой и сохраняется до тех пор, пока сохраняются сексуальная гармония и удовлетворенность. Мысли о другом партнере и желания такого рода появляются лишь в очень слабой форме или не реализуются в силу интереса к посто­янному партнеру.

Однако старые отношения непоправимо рушатся, если они утратили свежесть, и новая связь обещает большее наслаждение. Это обстоятельство, которое не поддается из­менению, оказывается в непреодолимом противоречии со всем сексуальным устройством современного общества, где материальные связи и необходимость считаться с детьми вступают в конфликт с сексуально-экономическим принци­пом. Таким образом, в условиях общественного строя, отри­цающего половую жизнь, именно самые здоровые люди вынуждены испытывать тяжелейшие субъективные страда­ния. Иным является поведение людей, оргастические восп­риятия которых нарушены, а ведь именно они составляют большинство. Так как они испытывают меньшее наслаждение от полового акта, или им лучше удается в течение периодов различной длительности обходиться без партнера, или они становятся менее разборчивыми. Акт не особенно много значит для таких людей. Неразборчивость в сексуаль­ных контактах является, таким образом, следствием сексу­ального нарушения. Человек, испытывающий такого рода нарушения, более способен покориться условиям брака. заключаемого на всю жизнь, но его верность основывается не на сексуальной удовлетворенности, а на моральных пре­пятствиях.

Если выздоровевшему пациенту удается найти подходя­щего партнера в половой жизни, то оказывается, что не только исчезают все невротические симптомы, но более того, такой человек теперь способен с удивительной, прежде не­ведомой ему легкостью упорядочивать свою жизнь, решать конфликты так, чтобы это не порождало неврозы. В нем формируется как бы автоматическая уверенность в регули­ровании своих импульсов и социальных отношений. При этом недавний больной полностью следует принципу на­слаждения жизнью. Упрощение отношения к жизни — не­важно, идет ли речь о структуре, мышлении или об эмоциях — устраняет из его бытия многочисленные источники кон­фликтов. Одновременно он приобретает критическое отно­шение к существующему моральному порядку. Принцип морального регулирования душевной жизни противостоит, следовательно, сексуально-экономическому саморегулиро­ванию.

В современном обществе, пришедшем в упадок, если говорить о состоянии сексуальных проблем, и отказываю­щем в какой бы то ни было помощи для их решения, проведение оздоровительной работы, о которой шла речь выше, часто наталкивается на труднопреодолимые препятст­вия, прежде всего заключающиеся в том, что сексуально здоровые люди, которые могли бы быть партнерами выздо­ровевших, редки. Кроме того, дают себя знать общие рамки сексуальной морали. Можно было бы сказать, что человек, здоровый в сексуальном отношении, неизбежно превраща­ется из бессознательного лицемера в сознательного по отно­шению к социальным институтам и социальным условиям, препятствующим развитию его здоровой, естественной сексуальности. Другие развивают в себе способность так изменять свое окружение, что препятствия, возникающие вслед­ствие современного социального устройства, уменьшаются или полностью исчезают.

Мне приходится здесь ограничиваться самым кратким изложением проблемы, почему я и отсылаю всех, кого она интересует, к работам, весьма обстоятельно раскрывающим ее, — "Функция оргазма" и "Анализ характера". Клиниче­ский опыт позволяет сделать выводы принципиального ха­рактера применительно к общественной ситуации. Поначалу широкие перспективы, которые открывались благодаря этим выводам, например для предотвращения неврозов, борьбы против мистицизма и суеверий, для решения старой пробле­мы мнимого антагонизма между природой и культурой, влечением и моралью, лишь ошеломляли и сбивали с толку. Но после многолетней проверки этих выводов на этнологи­ческом и социологическом материале сформировалось твер­дое убеждение в правильности заключений, в основе которых лежит переструктурирование с морального принципа регу­лирования на сексуально-экономический Они были повсеме­стно подтверждены. Если бы теперь социальному движению удалось изменить общественные отношения таким образом, чтобы место современного отрицания сексуальности заняло бы ее всеобщее признание (со всеми экономическими пред­посылками такого признания), применение принципа пере­воспитания к массе людей могло бы стать действительно­стью.

Природа и культура, индивидуум и общество, сексуаль­ное и социальное не противоречили бы более друг другу. Сказанное не следует, конечно, понимать как возможность лечить всех членов общества, а ведь основная идея сексуаль­ной экономики зачастую неправильно понималась именно таким образом. Опыт индивидуального переструктурирования служит нам лишь для формирования общих принципов перевоспитания ребенка и подростка.

Терапевтический же опыт и теоретические результаты, ставшие возможными благодаря введению в психотерапию учения об оргазме, довольно существенно противоречили и противоречат всем воззрениям, сформировавшимся в соот­ветствующих сферах науки. Представление об абсолютном противоречии сексуальности и культуры господствует в сфе­рах морали, философии, культуры, науки, психологии и психотерапии как неприкосновенная догма. Самое значи­тельное место занимает здесь, несомненно, фрейдовский психоанализ, приверженцы которого, несмотря на первона­чально сделанные ими клинические и естественнонаучные открытия, упорно настаивают на существовании абсолютно­го антагонизма, о котором шла речь. Поэтому необходимо изложить противоречия, вызвавшие "заболевание" психо­аналитической теории культуры и метафизическое вырожде­ние научной работы, основанной на ней. Такое изложение вполне способно привести в смущение.

2. Противоречие теории культуры Фрейда

Вытеснение сексуальности и отказ от влечения

Серьезная дискуссия о социологических последствиях психоанализа требует сначала четкого ответа на вопросы:

1. Являются ли психоаналитическая социология и соот­ветствующее мировоззрение, открывающиеся нам в поздних работах Фрейда и принявшие вид "сгустков" гротескных результатов в работах его как бывших, так и все еще при­знанных учеников (например, Рохайма, Пфистера, Мюллер-Брауншвайга, Кольнаи, Лафоржа и др.) прямым логическим следствием аналитической психологии?

2. А не возникли ли эти социология и мировоззрение как следствие в результате разрыва с аналитическими прин­ципами клинической деятельности, спорного толкования или неполного понимания результатов клинических иссле­дований?

Если бы удалось доказать наличие такого скачка или разрыва в самой клинической теории и если можно было бы затем показать отношение, существующее между отклоняю­щимися воззрениями клиницистов и основными представ­лениями социологов, то был бы найден важнейший источ­ник ошибок, характерных для аналитической социологии. (Другим источником ошибок является отождествление ин­дивидуума и общества.)

В своей теории культуры Фрейд представлял точку зре­ния, согласно которой культура обязана своим возникновением подавлению влечения или отказу от него. Ученый пытается иллюстрировать эту позицию на примере открытия огня. Основная его мысль заключается в том, что культурные достижения являются результатами проявления сублимиро­ванной сексуальной энергии, из чего следует, что подавление или вытеснение сексуального влечения является необходи­мым фактором формирования любой культуры. Можно бы было на историческом материале доказать, что данный взгляд неверен, так как существуют и более высокие культу­ры без подавления сексуальности, напротив, с полной сво­бодой половой жизни[1].

Правильно в этой теории лишь то, что подавление сек­суальности создает в массовой психологии основу опреде­ленного типа культуры, а именно: патриархальной культуры во всех ее формах, но оно не является основой культуры как таковой и ее формирования в целом. Как же Фрейд пришел к взгляду, изложенному выше? Конечно, это произошло не благодаря сознательно занятой политической и мировоззрен­ческой позиции. Наоборот, ранние работы (вроде статьи "О культурной половой морали") указывают как раз на критику культуры с позиций сексуальной революции. Фрейд не по­шел дальше по этому пути, более того, он восстал против такого рода попыток. И именно предпринятые мною попыт­ки развить концепции сексуальной политики и критики культуры стали поводом к первым серьезным разногласиям во мнениях с фрейдистами.

Анализируя психические механизмы и содержание бес­сознательной душевной жизни, Фрейд считал, что бессозна­тельное наполнено асоциальными и антисоциальными инс­тинктивными побуждениями. Это открытие может подтвер­дить каждый, кто воспользуется соответствующим аналитическим методом, В характере любого мужчины цен­тральное место занимают фантазии, связанные с намерением убить отца и стать вместо него господином матери. Импуль­сы жестокости, заторможенные более или менее осознанным чувством вины, встречаются повсюду. Жестокие фантазии мужчины, представляющего себе, как он в момент полового сношения ранит женщину, пронзая ее тело, или закалывает ее, вызывают, если они заторможены страхом и чувством вины. различные виды импотенции или служат обосновани­ем убийства на почве полового извращения. если нарушены механизмы торможения. Как показывает анализ, значитель­ное число мужчин, входящих в наши культурные круги, независимо от классовой принадлежности, реализуют свои неосознанные стремления, поедая собственные или чужие экскременты. У большинства женщин констатируются на­стойчивые намерения кастрировать мужчин и присвоить половой член или в какой-либо другой форме, например путем заглатывания, "овладеть" им. Препятствовать этим импульсам означает порождать не только социальное при­способление, но и целый ряд душевных нарушений, если намерение неосознанно фиксируется (например, истериче­ская рвота, которую хирурги пытаются устранить операция­ми желудка). Открытие, сделанное психоаналитиками и за­ключающееся в том, что слишком большая нежность матери к своему ребенку или женщины к своему супругу находится в прямой зависимости от силы бессознательных фантазий на тему убийства, было для поборников "святой материнской любви" и "брачного сообщества" далеко не отрадным. По­добные факты можно было бы перечислять сколь угодно долго, но лучше прервать этот перечень, чтобы вернуться к нашей теме. Бессознательные стремления или их вытесняе­мые компоненты оказываются по своему содержанию боль­шей частью пережитками детского отношения к ближайше­му окружению — родителям, братьям и сестрам и т.д. Ребен­ку надо было преодолеть эти импульсы, чтобы стать способным к выживанию и овладению ценностями культу­ры. Большинство людей, однако, уже в раннем возрасте оплачивают такое преодоление более или менее тяжелым неврозом, то есть значительным нарушением трудоспособ­ности и потенции.

Признание асоциальной природы подсознательного и необходимости отказа от влечения ради приспособления к общественному бытию порождает, однако, возникновение Двух противоречащих друг другу тенденций. С одной сторо­ны, ребенок должен вытеснять свои инстинкты, чтобы быть в состоянии приобщаться к ценностям культуры. С другой стороны, он большей частью оплачивает преодоление влечения неврозом, который, в свою очередь, вредно воздействует на его способность усваивать ценности культуры, делает приспособление к общественным нормам раньше или позже совершенно невозможным, а самого ребенка — снова асо­циальным. Чтобы, тем не менее, приспособить индивида к условиям его бытия, необходимо ликвидировать механизмы вытеснения и высвободить инстинкты. Это предпосылка выздоровления, хотя еще не само излечение, как свидетель­ствуют первые терапевтические формулировки Фрейда. Но что же должно прийти на место вытеснения инстинктов? Это не могут быть инстинкты, освобожденные от вытеснения, ведь такая ситуация означала бы снова потерю жизнеспособ­ности.

В различной психоаналитической литературе мы нахо­дим утверждение (заметим, кстати, что оно уже стало частью мировоззренческой практики) о том, что открытие и осво­бождение подсознательного, то есть согласие с его сущест­вованием, ни в коем случае не означает одобрения соответ­ствующего действия. Как применительно к жизни, так и применительно к ситуации, создаваемой в процессе анали­тического лечения, аналитик формулирует принцип: "Вы можете и должны говорить что хотите, но это не значит, что вы можете делать что хотите". Но перед аналитиками, со­знающими свою ответственность, как прежде, так и теперь во всей своей значимости стоит вопрос о том, что же должно произойти с вытесненными, а теперь — освобожденными инстинктами. Ближайший выход из положения формулиро­вался следующим образом: сублимировать и осуждать. Но так как способными к сублимации в той степени, которой требовало лечение, оказались лишь очень немногие пациен­ты, в свои права вновь вступало требование об отказе от влечений с помощью осуждения. Следовательно, место вы­теснения должно занять осуждение. В оправдание этой по­зиции приводится такое соображение: инстинкты, которые в свое время — в детстве — противостояли слабому, нераз­витому "Я", способному только вытеснять, наталкиваются теперь на взрослое, сильное "Я", способное защищаться с помощью осуждения. Хотя эта терапевтическая формула и противоречит в основном клиническому опыту, она с давних пор была и остается доныне ведущей в психоанализе.

Эта точка зрения является господствующей и в аналитической педагогике. Анна Фрейд представляет ее, например, отвечая на вопрос о том, что может делать ребенок с вытес­нявшимися, а теперь освобожденными инстинктами. Наряду с сублимацией названо и осуждение, то есть место вытесне­ния занимает, с позволения сказать, "добровольный отказ от инстинкта".

Так как в соответствии с этой точкой зрения в результате "отказа от инстинкта", а не с помощью вытеснения у инди­вида появляется способность усваивать ценности культуры, а тем самым он становится и культуртрегером, то с учетом другого основного положения, согласно которому общество ведет себя так же, как индивид, и поддается такому же анализу, из сказанного следует, что предпосылкой сущест­вования общественной культуры является отказ от инстин­кта, и культура зиждется на этом отказе.

Вся конструкция представляется безупречной. Радует со­гласие с ней подавляющего большинства не только психо­аналитиков, но и приверженцев абстрактного понятия куль­туры, то есть самых влиятельных представителей буржуазно­го мира. Ведь только с помощью охарактеризованной выше замены вытеснения отказом от инстинкта и осуждением кажется возможным обуздать тот грозный призрак, который породил большое смятение умов, когда Фрейд впервые за­явил о своих открытиях. Результаты его исследований тогда недвусмысленно свидетельствовали, что вытеснение сексу­альности не только порождает болезни, но и делает человека неработоспособным и неспособным к усвоению ценностей культуры. Мир неистовствовал перед лицом гибели, грозив­шей нравственности и этике, упрекал Фрейда в том, что он, желая того или нет, проповедовал "всевластие страстей", угрожал культуре и т.д. Мнимая враждебность Фрейда мора­ли была одним из самых сильных средств борьбы, использо­вавшихся против него его прежними противниками. При­зрак отступил лишь с выдвижением теории осуждения. Пер­воначальные заверения Фрейда в том, что он является сторонником "культуры", что его открытия не угрожают ей и т.д., не произвели большого впечатления. Доказательством этому служат постоянно повторяемые угверждения о фрей­довском "пансексуализме''. Враждебность уступила место частичному признанию: ведь если только влечения не испы­тывались на деле, то, "с точки зрения культуры", было безразлично, играл ли роль сторожевого пса, не допускавше­го появления теней преисподней на земле, механизм осуж­дения или вытеснения. Кроме того, можно было даже запи­сать на свой счет как несомненный успех переход от неосоз­нанного вытеснения зла к добровольному отказу от удовлетворения влечения. Так как подлинная этика любого создания заключается не в асексуальности, а как раз в способности противостоять сексуальным соблазнам, то смогло воцариться всеобщее согласие и подвергавшийся остракизму психоанализ оказался способным превратиться в составную часть культуры — к сожалению, в результате "отказа от инстинкта", то есть в результате отказа от учения об инстинкте.

Я сожалею, что мне приходится разрушать иллюзии, которым предавались все участники только что описанного процесса. Во всех их схемах обнаруживается доказуемая ошибка, свидетельствующая о ложности этих построений. Речь идет не о ложности исходных психоаналитических посылок, на которых основываются названные выводы. На­против, они абсолютно верны и лишь отчасти неполны, отчасти же формулировки абстрактны и поэтому скрывают действительные выводы.

Удовлетворение влечения и отказ от него

Немецкие психоаналитики, пытавшиеся осуществить унификацию психоанализа — будь то из-за буржуазности собственной натуры, будь то под большим давлением поли­тической ситуации в Германии, — приводили в оправдание своего поведения, не совместимого с наукой, как раз такие цитаты из работ Фрейда, в которых, как им казалось, можно было еще в догитлеровские времена усмотреть обоснование их стремлений к унификации. И действительно, в трудах Фрейда имеются формулировки, лишающие клинические открытия психоаналитиков свойственной им взрывчатой силы, их революционного по отношению к современной культуре воздействия. Это цитаты, выражающие во всей глубине противоречие между естествоиспытателем и буржу­азным философом — исследователем культуры, свойствен­ное личности Фрейда. Вот одна из таких характерных цитат:

"Злое и оправдываемое только незнанием недоразумение — считать, что психоанализ ожидает излечения невро­тических расстройств в результате "свободного пережива­ния" сексуальных ощущений. Напротив, осознание минув­ших сексуальных влечений, наступающее в ходе анализа, делает возможным господство над ними, которого нельзя было достичь с помощью одного только вытеснения события из сознания. Можно с гораздо большим основанием сказать, что анализ освобождает невротика от оков его сексуально­сти".

Если семнадцатилетняя дочь некоего высокопоставлен­ного национал-социалиста заболевает истерией, точнее го­воря, истерическими припадками из-за вытесняемых жела­ний совершить с ним половой акт, то в ходе психоаналити­ческого лечения эти желания поначалу признаются кровосмесительными и в качестве таковых осуждаются. Но что же происходит далее с сексуальной потребностью? Со­гласно формулировке, цитировавшейся выше, девушка "ос­вобождается" от оков собственной сексуальности. С клини­ческой же точки зрения, дело обстоит следующим образом:

если с помощью анализа девушка отдалится от отца, то она освободится только от оков стремления к инцесту, а не от своей сексуальности в целом. В формулировке Фрейда упу­щено из вида как раз это важнейшее обстоятельство. Можно сказать, что научный спор о роли генитальности разгорелся как раз при такой постановке вопроса и образует важнейший элемент различий между сексуально-экономическим тези­сом и психоаналитическим подходом, проникнутым кон­формизмом. Формулировка Фрейда постулирует, что девуш­ка отказывается от всякой сексуальности. В такой форме психоанализ приемлем и для нацистских сановников, а с точки зрения Мюллер-Брауншвайга, он является инструмен­том для "выращивания героического человека". Но эта фор­ма не имеет, однако, ничего общего с психоанализом, книга по которому Гитлер приказал сжечь.

Подлинный психоанализ, не обращающий внимания на буржуазные предрассудки, однозначно констатирует, что де­вушка сможет выздороветь только в том случае, если она перенесет свои сексуальные желания с отца на друга и удовлетворит их с ним. Но как раз это и противоречит всей Нацистской идеологии и со всей неумолимостью ставит вопрос о сексуальном устройстве общества. Ведь для того, чтобы соответствовать требованиям сексуальной экономики, девушка должна быть свободна не только с точки зрения своей генитальной сексуальности. Ей нужны квартира, про­тивозачаточные средства, друг, обладающий способностью к любви и потенцией, то есть человек, структура характера которого не отвергает сексуальность и не соответствует, следовательно, национал-социалистским представлениям. Нужны чуткие родители и атмосфера в обществе, включаю­щая признание сексуальности. Причем чем меньшими де­нежными средствами она располагает, тем более все это необходимо, чтобы взломать общественные рамки, постав­ленные перед половой жизнью юношества.

Вопрос о смене механизма вытеснения сексуальности механизмом отказа от влечения или механизмом осуждения, применяемым в психоаналитической работе, можно было бы легко решить, причем в соответствии с фрейдовской форму­лировкой, если бы осуждение инстинктивных потребностей и отказ от влечения не были бы связаны с экономикой инстинктивной жизни. Психический аппарат может осуще­ствить отказ от влечения только при совершенно определен­ных сексуально-экономических условиях. Точно так же и сублимация влечения связана с определенными предпосыл­ками. Результаты клинического анализа характера учат, что продолжительный отказ от патогенного или асоциального инстинктивного побуждения возможен только в том случае, если урегулировано сексуальное состояние человека, то есть если не накапливаются и не застаиваются нерешенные сек­суальные проблемы, придающие силу проявлению предосу­дительных побуждений. Регулировка же психоэнергетического состояния требует возможности сексуального удовлетворе­ния, соответствующего каждому возрасту. Это значит, что взрослый может отказаться от стремлений детского и пато­генного характера только в том случае, если перед ним свободен путь к нормальному генитальному удовлетворению и если он на деле испытывает его. Способы удовлетворения, связанные с извращениями и имеющие невротический ха­рактер, способы, от которых следует защищать общество, сами являются заменителями генитальной половой жизни и формируются только в том случае, если она нарушена или встречается с препятствиями. Отсюда следует, что нам нельзя говорить в общей форме, неконкретно, об удовлетворении влечения и отказе от него, а следует поставить вопрос кон­кретно — о каком удовлетворении влечения и об отказе от какого влечения идет речь.

Аналитическое лечение может практически достичь от­каза от способа удовлетворения потребностей, не соответст­вующего стадии развития, только в том случае, если оно будет заключаться лишь в устранении механизмов вытесне­ния, не сочетающемся с проповедями на моральные темы. К примеру, такое лечение приведет девушку, достигшую поло­вой зрелости, в характере которой инфантильная привязан­ность к отцу порождает невротические симптомы, к осужде­нию ее кровосмесительных притязаний благодаря одному лишь осознанию ею сути этих притязаний. Но это еще не означает освобождения от желаний, так как постоянные сексуальные раздражители вновь и вновь побуждают бороть­ся с ними. Только прибегнув к моральным аргументам, можно побудить девушку к отказу от такого сексуального удовлетворения, но это будет означать грубейшее нарушение терапевтических принципов и поставит под угрозу саму цель излечения. Девушка может избавиться от фиксации на отце единственно при условии, что ее сексуальность обретет дру­гой, соответствующий объект и испытает реальное удовлет­ворение. Если этого не произойдет, то инфантильная фикса­ция не прекратится или влечение обратится на другие ин­фантильные цели, так что проблема останется нерешенной. То же относится и к любому другому случаю невротического заболевания. Женщина, неудовлетворенная в браке, бессоз­нательно активизирует детские сексуальные притязания, от которых она сможет отказаться только в том случае, если ее сексуальность будет удовлетворена каким-то иным образом — вне брака или в новой связи.

Насколько само осуждение детских инстинктивных им­пульсов является предпосылкой нового способа решения половых проблем, настолько же и это переустройство и эффективное удовлетворение представляют собой совершен­но неотъемлемые предпосылки окончательного освобожде­ния от болезненного стремления. Убийцу, побуждаемого к преступлению нарушениями сексуального характера, можно отвлечь от его целей, только открыв перед ним биологически нормальный путь половой жизни. Альтернатива, следова­тельно, формулируется не "отказаться от влечения или подчиниться ему", а "в каких случаях отказываться от влечения и в каких удовлетворять его".

В абстрактных рассуждениях о греховной природе вытес­няемого бессознательного затушевываются обстоятельства, имеющие важнейшее значение не только для лечения и профилактики неврозов, но и для всей педагогики. Фрейд открыл, что содержанием бессознательного у невротиков — а это в наших культурных кругах подавляющее большинство людей — являются в основном инфантильные, жестокие и асоциальные импульсы. Это верно. При этом, однако, не учитывалось еще одно обстоятельство, а именно: наличие в несознательном притязаний, вполне соответствующих есте­ственным биологическим потребностям, например сексуаль­ных потребностей у подростков в период полового созрева­ния или у людей, несчастных в браке.

Позднейшая интенсивность асоциальных и инфантиль­ных побуждений вытекает как исторически, так и экономи­чески из неудовлетворения этих естественных притязаний, ибо неудовлетворенное половое влечение отчасти усиливает до безграничных размеров примитивно-инфантильные по­буждения, отчасти же порождает совершенно новые, боль­шей частью антисоциальные потребности, как, например, потребность в эксгибиционизме или импульс к убийству ради сексуального удовлетворения.

Этнология учит нас, что такие импульсы отсутствуют в примитивных обществах — вплоть до достижения ими оп­ределенного уровня экономического развития — и возника­ют только как замена обычной любовной жизни, когда общество начинает подавлять ее. Эти побуждения, порож­денные только развитием определенных форм сексуальности в обществе и вынужденные переместиться на уровень несоз­нательного, так как общество отказывает в их удовлетворе­нии, в психоанализе сплошь и рядом рассматриваются как биологические факты. Такой взгляд не особенно отличается от другого, представленного Хиршфельдом, считавшим, что причина эксгибиционизма — существование особых эксгибиционистских гормонов. Данный простой механистиче­ский биологизм трудно поддается разоблачению потому, что он выполняет в нашем современном обществе определенную функцию. Мы имеем в виду перенесение постановки вопроса об общественном явлении в биологическую сферу, а тем самым, в практически недоступное. Существует, следова­тельно, социология несознательного и асоциальной сексуаль­ности, то есть социальная история неосознанных побужде­ний, рассматривающая как количественную, так и качест­венную сторону вытесненных побуждений. Не только вытеснение как таковое представляет собой общественное явление. Результат этого процесса — также общественное

явление.

Исследование возникновения частных влечений должно будет ориентироваться на этнологические факты такого, например, рода, что в некоторых племенах, жизнь которых регулируется материнским правом, мало что можно увидеть из анальной фазы развития либидо — фазы, которая у нас, как правило, оказывается между оральной и генитальной фазами, так как дети в этих племенах вскармливаются грудью до третьего или четвертого года жизни, а затем активизируют непосредственно генитальные игры.

Психоаналитическое понятие абсолютной асоциальности инстинктивных побуждений приводит к заключениям, которые вступают в конфликт с фактами. Если рассматри­вать их как нечто относительное, то появятся принципиаль­но иные последствия для восприятия не только аналитиче­ской терапии, но и особенно для социологии и сексуальной экономики. Анальные манипуляции, совершаемые ребенком на первом или втором году жизни, не имеют вообще ничего общего с понятием "социального" или "асоциального". Если при взгляде с абстрактной точки зрения руководствоваться представлением об асоциальной природе анальных побужде­ний ребенка, то результатом будет правило, которому охотно следуют и которое заключается в попытке сделать ребенка, чего доброго, уже на шестом месяце жизни "способным приобщиться к ценностям культуры". Следствие этого пред­ставления, проявившееся позже, — труднопреодолимые препятствия анальному сублимированию и анально-невротические нарушения.

Механистическое представление об абсолютной проти­воположности сексуального удовлетворения культуре обус­ловливает и принятие родителями, разделяющими идеи и выводы психоанализа, мер против детского онанизма, среди которых меньшее — "мягкое отвлечение". Если я не оши­баюсь, то нигде в трудах Анны Фрейд не сказано, что она как частное лицо соглашается с выводом из теории психо­анализа, в соответствии с которым онанизм у детей следует рассматривать как проявление физиологического развития и поэтому не подвергать ограничению.

Исходя из представления о том, что объект бессознатель­ного вытеснения противоречит культуре, следует поставить под угрозу осуждения генитальные притязания зрелого чело­века. Это и происходит обычно, причем с благожелательным замечанием о том, что принцип реальности требует отло­жить удовлетворение влечений. Тот факт, что сам этот прин­цип реальности относителен, что сегодня он служит интере­сам авторитарного общества и определяется этим обще­ством, исключается из дискуссии как политика, не имеющая ничего общего с наукой. При этом не замечают, что и само такое "исключение" — тоже политика. Наибольшие сомне­ния в данном случае вызывает то обстоятельство, что рас­сматриваемый подход создал самую серьезную угрозу прове­дению психоаналитических исследований, не только препят­ствуя открытию определенных фактов, но и парализуя, а отчасти даже и фальсифицируя проверенные результаты, когда дело доходило до практического применения. Чтобы достичь такой цели, эти результаты связывались с реакцион­ными аспектами о понятиях культуры. Поскольку психоана­литическое исследование непрерывно оперирует как воздей­ствиями общества на индивид, так и оценками здоровья и нездоровья, социальности и асоциальности, не осознавая при этом революционного характера своего метода, то эти оценки вращаются в трагическом круге между констатацией того факта, что вытеснение сексуальности враждебно куль­туре, с одной стороны, и необходимо для культуры — с другой.

Стоит суммировать факты, которые психоаналитические исследования оставляют без внимания, ибо они противоре­чат представлениям о культуре, на которых зиждутся эти исследования:

— само несознательное обусловлено культурой как в качественном, так и в количественном отношении;

— осуждение инфантильных и асоциальных инстинк­тивных притязаний предполагает в каждом случае удовлет­ворение физиологически нормальных и необходимых сексу­альных потребностей;

— сублимация как наиболее существенное достижение культуры, реализуемое психическим аппаратом, требует лик­видировать всякое вытеснение сексуальности и у взрослых противоречит лишь удовлетворению прегенитальных, но не генитальных потребностей;

— генитальное удовлетворение как фактор, имеющий с сексуально-экономической точки зрения решающее значе­ние для предупреждения неврозов и формирования социаль­ной эффективности, противоречит с любой точки зрения нынешним законам государства и принципам всякой патри­архальной религии;

— ликвидация вытеснения сексуальности, начатая прак­тическим психоанализом в качестве лечения, а наукой в социологической форме, самым резким образом противоре­чит тем элементам культуры, которые зиждутся как раз на этом вытеснении.

До тех пор пока психоанализ продолжает придерживаться своей точки зрения на культуру, это оказывается возможным в ущерб результатам собственных достижений психоанали­тиков, так как психоанализ пытается разрешить в пользу мировоззрения противоречие между представлением иссле­дователей о культуре и результатами научных исследований, направленными против этой культуры. В тех случаях, когда психоанализ не отваживается сделать выводы из собствен­ных исследований, он оправдывается якобы аполитичным ("непрагматичным") характером науки, в то время как каж­дый шаг в развитии аналитической теории и практики озна­чает рассмотрение политических ("прагматических") фак­тов.

Тот, кто будет исследовать церковные, фашистские и другие отсталые идеологии с точки зрения их неосознанного психического содержания, придет к выводу, что они в зна­чительной мере являются защитными конструкциями, воз­никшими из страха перед неосознаваемым адом — страха, который каждый человек носит в себе. Отсюда и только в том случае, если бы антисоциальные бессознательные инс­тинктивные побуждения были биологическими, абсолютны­ми, можно было бы вывести оправдание аскетической мора­ли и понятия Бога, направленного против всего "дьяволь­ского". Тогда реакционеры были бы правы, но всякая попытка устранения сексуальных бедствий оказалась бы бессмысленной. Консервативный мир имел бы все основа­ния ссылаться на то, что разложение "высокого", "божест­венного", "морального" начал в человеке порождает хаос в его социальном и нравственном поведении. Именно это и подразумевается бессознательно под понятием "культур-большевизм".

Революционное движение, кроме представителей своего сексуально-политического крыла, не знает об этой связи и очень часто, если предметом конфликта оказываются основы сексуальной экономики, выступает единым фронтом даже с силами политической реакции. Правда, оно выступает про­тив сексуально-экономического закона по иным причинам, нежели это делает политическая реакция. Революционное движение не знает этого закона и его исторических измене­ний. Оно верит также в абсолютную природу злых сексуаль­ных инстинктов, а следовательно, и в необходимость мораль­ного торможения и регулирования. Революционное движе­ние в столь же малой степени, как и его противники, замечает, что моральное регулирование как раз и порождает то, что оно может, по словам его сторонников, укротить, то есть асоциальную инстинктивную жизнь.

Сексуальная экономика учит, что неосознанная инстин­ктивная жизнь современного человека, поскольку она дей­ствительно является асоциальной, а не только оценивается таким образом со стороны моралистов, представляет собой продукт морального регулирования и может исчезнуть толь­ко с его ликвидацией. Только социально-экономический принцип морального регулирования может устранить проти­воречие между культурой и природой, устраняя вместе с сексуальным угнетением и противоестественные или асоци­альные влечения.

3. Вторичное влечение и моральное регулирование

В борьбе между так называемым "культурбольшевизмом" и фашистским "антибольшевизмом" чрезвычайно важную роль играет утверждение о том, что социальная революция полностью уничтожает мораль и ввергает общество в сексу­альный хаос. Чтобы опровергнуть этот аргумент, утверждается и обратное: как раз наоборот, расшатываемый капита­лизм порождает общественный хаос, и только социальная революция одна в состоянии создать в общественной жизни ситуацию уверенности. Это только пусть противоположные, но утверждения. В Советском же Союзе потерпела неудачу попытка замены авторитарно-морального принципа регули­рования сексуальных отношений неавторитарным саморегу­лированием.

Столь же малоубедительной, как и приведенное проти­вопоставление утверждений, является попытка доказательст­ва собственной "нравственности". Дело заключается, прежде всего, в том, чтобы понять, почему среднестатистический человек обнаруживает такую привязанность к понятию "мо­раль" и почему с понятием "социальная революция" он обязательно связывает представление о сексуальном и куль­турном хаосе. Часть ответа на этот вопрос можно получить уже в результатах исследования идеологии фашизма. С точки зрения среднестатистических людей, которые ведут бессоз­нательную, аффективную жизнь, включающую отрицание сексуальности, быть приверженцем "культурбольшевизма"

— это значит "отдаваться чувственным сексуальным пере­живаниям". Поэтому, если кто-либо пытается защитить точ­ку зрения, согласно которой достижения сексуальной эко­номики, отменяющие необходимость морального регулиро­вания, можно было бы в ходе социальной революции сразу же применить на практике, то это только доказывало бы, что образ мышления приверженцев сексуальной экономики по­нят неправильно.

Лишь только общество вступает во владение средствами производства, оно неизбежно сталкивается с вопросом о том, как же теперь следует регулировать совместную жизнь людей

— с помощью принципов морали или на основе "свободы". Даже самое поверхностное размышление свидетельствует о том, что не может быть и речи о немедленном высвобожде­нии сексуальности или отмене моральных норм и регулятивов. Мы уже достаточно часто сталкивались с тем, что человек с нынешней структурой своего характера не в состо­янии регулировать сам себя, что он, следовательно, может тотчас же установить экономическую демократию, но не политическую. В этом и заключается весь смысл ленинской формулы о том, что государство может отмереть лишь постепенно. Если же хотят отменить моральное регулирование и поставить на его место саморегулирование, то следует знать, насколько старый способ регулирования был необходим и насколько он как в личном, так и общественном плане являлся несчастьем и порождал несчастье.

Приверженность принудительной морали, а именно та­кова точка зрения, которой придерживаются представители политической реакции, позволяет видеть лишь одну абсо­лютную противоположность между биологическим инстин­ктом и общественным интересом. За констатацией такого противоречия следует ссылка на необходимость морального регулирования — ведь, как говорят сторонники этого под­хода, "отмена морали приведет к тому, что звериные инстин­кты затопят все и вся и вызовут хаос". Очевидно, что утверждение об общественном хаосе, играющее в политике столь большую роль, представляет собой не что иное, как выражение страха перед человеческими инстинктами.

Так необходима ли мораль? Да, в той мере, в какой инстинкты на деле угрожают совместной жизни членов об­щества. Возникает следом другой вопрос. Как же в этом случае можно ликвидировать регулирование, основанное на принудительной морали? Ответ на этот вопрос можно дать тотчас же, если взять в советчики сексуальную экономику со следующим выводом, сделанным ею: моральное регулирова­ние естественных биологических притязаний людей порож­дает в результате подавления, неудовлетворения вторичные, судорожные, асоциальные влечения. Эти влечения неизбежно должны быть заторможены. Следовательно, мораль возникла первоначально не из потребности подавления инстинктов, мешающих обществу, ведь она существовала до появления этих асоциальных инстинктов. Она возникла в первобытном обществе под воздействием определенной заинтересованно­сти развивавшегося и приобретавшего экономическое могу­щество верхнего слоя в подавлении естественных потребно­стей, которые сами по себе не мешали социальной жизни. Регулирование, опирающееся на принудительную мораль, получило свое обоснование в тот момент, когда то, что было порождено этим регулированием, начало действительно уг­рожать общественной жизни. Например, подавление удов­летворения потребности в питании сначала породило склон­ность к воровству, которая, в свою очередь, сделала необхо­димым моральное правило, запрещавшее красть.

Таким образом, если мы будем обсуждать вопрос о том, необходима ли мораль, следует ли ее ликвидировать или на место одной морали поставить другую, а то и вообще заме­нить моральное регулирование саморегулированием, то мы не продвинемся ни на шаг, не отличив естественные биоло­гические влечения от вторичных социальных влечений, порож­денных моралью. Неосознанная душевная жизнь людей в патриархальных условиях наполнена влечениями обоих ти­пов. Ясно одно: в процессе обоснованного подавления асоци­альных влечений жертвой подавления оказываются и естест­венные, биологические, так как нельзя отличить одни от дру­гих. Если же, как уже говорилось, представители политической реакции с самого начала с понятием "влече­ние" связывают понятие "асоциальное", то различие между этими понятиями открывает перед нами выход.

До тех пор пока изменение структуры характера человека не удалось в такой мере, чтобы регулирование потенциала его биологической энергии само собой исключало любую тенденцию к асоциальным действиям, не удастся ликвиди­ровать и моральное регулирование. Так как процесс изме­нения структуры потребует, вероятно, очень и очень дли­тельного времени, есть все основания утверждать, что лик­видация регулирования, основанного на принудительной морали, и ее замена сексуально-экономическим регулирова­нием будут возможны только в той мере и постольку, по­скольку сфера вторичных асоциальных влечений будет со­кращаться в пользу естественных биологических стремле­ний. Мы можем достаточно уверенно предвидеть это, основываясь на результатах анализа характера в процессе лечения отдельных людей. И в этом случае мы видим, что человек ликвидирует в себе инстанции, осуществляющие моральное регулирование, лишь по мере обретения заново своей естественной сексуальности. Утрачивая моральное ре­гулирование со стороны совести, больной теряет и свою асоциальность и становится "моральным" в той степени, в какой становится сексуально здоровым.

Следовательно, социальное развитие не отменит мораль­ного регулирования сегодня. Оно, прежде всего, таким образом изменит структуру характера людей, что те станут способны жить и работать в социальном сообществе без воздействия авторитета и морального давления, вполне са­мостоятельно, руководствуясь подлинной добровольной дисциплиной, которая не может быть навязана. Конечно, моральное торможение будет иметь силу только примени­тельно к асоциальным влечениям, заключаясь в юридиче­ской норме о необходимости сурового наказания взрослых за совращение детей. Оно не будет отменено до тех пор, пока в массе людей будут присутствовать обусловленные структу­рой их характеров импульсы к такому действию. В этом смысле ситуация после революции будет еще идентична ситуации в авторитарном обществе. Различие между тем и другим обществами будет, однако, выражаться в том, что свободное общество предложит совершенно свободное про­странство для развития естественных стремлений и безопас­ность для их удовлетворения. Например, оно не только не станет запрещать любовные отношения между двумя моло­дыми людьми разного пола, но, скорее, окажет им всю необходимую помощь. Оно не только не станет запрещать детский онанизм, а, напротив, вероятно, примет решение строго карать каждого взрослого, который будет препятство­вать развитию детской сексуальности.

Нам не следует, однако, слишком жестко и абсолютно воспринимать представление о "сексуальном инстинкте" — ведь содержание вторичного влечения определяется не толь­ко желанием человека, но и временем, когда развивается это влечение, и обстоятельствами, в которых оно стремится достичь удовлетворения. Одно и то же влечение может в одном случае и в один момент быть естественным, в другой ситуации и в другое время — асоциальным. Приведем при­мер. если ребенок в возрасте от года до двух мочится в постель или играет с собственными экскрементами, то мы имеем дело с естественной стадией развития его прегенитальной сексуальности. Стремление играть с собственными экскрементами в этом возрасте естественно, оно обусловле­но биологически, так что наказание ребенка за это действие само заслуживает очень серьезного наказания. Если бы тот же самый человек, достигший четырнадцати лет, захотел бы есть свои экскременты или играть с ними, это было бы уже вторичным, асоциальным, болезненным влечением. Подвер­женного ему следовало бы не наказывать, но, конечно же, поместить в больницу. Свободное общество, однако, не могло бы удовлетвориться этим. Его важнейшая задача дол­жна была бы заключаться в организации такого воспитания, чтобы не было импульсов к подобным поступкам.

Приведем другой пример. Если бы пятнадцатилетний подросток захотел вступить в любовные отношения с три­надцатилетней созревающей девочкой, свободное общество не только ничем не воспрепятствовало бы подростку, а, напротив, взяло бы его под защиту. Но если бы тот же пятнадцатилетний подросток попытался склонить к сексу­альным играм маленькую девочку лет трех или принудить ровесницу к таким действиям вопреки ее воле, то речь шла бы об асоциальном поведении. Такое поведение свидетель­ствовало бы о препятствиях невротического характера при выборе партнерши своего возраста с помощью нормальных средств. Резюмируя, можно сказать: в продолжение пере­ходного периода от авторитарного общества к свободному действует принцип, согласно которому моральное регулиро­вание будет применяться в отношении вторичных, асоциаль­ных влечений, а сексуально-экономическое саморегулирова­ние — в отношении естественных биологических потребно­стей.

Цель развития заключается в том, чтобы шаг за шагом упразднить вторичные влечения, а с ними и моральное принуждение, полностью заменив и те, и другие сексуально-экономическим саморегулированием. Моралисты или боль­ные люди могли бы легко истолковать формулировку о вторичных влечениях в соответствии со своими целями и намерениями. Тем не менее, несомненно, удастся достичь такой ясности относительно различия между естественным и вторичным влечением, чтобы больше нельзя было прота­щить в общественную жизнь через заднюю дверь позицию сверхчеловека-моралиста, свойственную патриархату.

Правда, наличие строгих моральных норм всегда свиде­тельствовало о неудовлетворенности биологических, в осо­бенности сексуальных потребностей людей. Всякое мораль­ное регулирование само по себе неизбежно отвергает сексу­альность, отвергает потребность. Каждая мораль отрицает жизнь, а у социальной революции нет, конечно же, более важной задачи, чем сделать наконец возможной жизнь чело­веческих существ, а также осуществить и удовлетворить их желания.

Следовательно, сексуальная экономика стремится к "мо­ральному поведению" так же, как это делает моральное регулирование. Она хочет, однако, по-другому обосновать смысл этого понятия, да и понимает под моралью нечто совершенно иное — не противоречие природе, а полную гармонию природы и цивилизации. Сексуальная экономика борется против регулирования, основанного на принуди­тельной морали, а не против морали, говорящей жизни "да".

4. Сексуально-экономическая "мораль"

На всей Земле — где в более, где в менее благоприятной ситуации — люди борются за переустройство общественной жизни. Они ведут свою борьбу не только в тяжелейших общественных и экономических условиях. Их усилия тормо­зятся их же собственной психической структурой. Эта струк­тура, одинаковая с психической структурой тех, против кого они борются, запутывает людей и подвергает их опасности. Цель культурной революции заключается в создании подлинно человеческих структур характера, способных обеспечить са­морегулирование. Те, кто сегодня борется за достижение, за завоевание этой цели, часто живут в соответствии с принци­пами, выводимыми из названной цели, проникнутой стрем­лением к свободе, но дело в том, что это действительно не более чем "принципы". Важно отдавать себе отчет в том, что, так как на всех нас влияла авторитарная, религиозная, от­вергающая сексуальность машина системы воспитания, се­годня еще нет людей с тренированной, спокойно развивав­шейся структурой характера, которые признавали бы сексу­альность.

Тем не менее в процессе формирования нашей личной жизни мы смогли занять позицию, которую можно назвать сексуально-экономической. Одному лучше удается пере­строиться, другому хуже. Тот, кто на протяжении многих лет, даже десятилетий участвовал в рабочем движении, знает на собственном опыте, что в личной жизни его участников в той или иной мере предвосхищены позиции жизни, осно­ванные на сексуально-экономических принципах.

Следует только показать на немногих примерах, чем уже сегодня является "сексуально-экономическая мораль" и в какой мере она предвосхищает "мораль будущего". Необхо­димо сразу же подчеркнуть, что мы, поддерживая такую жизнь и такие установки, не хотим создавать нечто вроде острова, но можем разделять такие взгляды и вести такую жизнь потому, что в целостном процессе общественного развития уже начали пробивать себе дорогу новые стереоти­пы поведения и новые "моральные принципы". Это проис­ходит совершенно самостоятельно, независимо от чужой воли и от партийных лозунгов.

Лет пятнадцать или двадцать пять назад для незамужней девушки было позором не сохранить девственность. Сегодня же среди девушек, принадлежащих ко всем кругам и слоям, начинает формироваться взгляд — конечно, где-то он выра­жен в большей степени, где-то в меньшей, где-то яснее, где-то в более путаной форме, — согласно которому позорно примерно в восемнадцать — двадцать два года еще оставать­ся девственницей.

Не так уж давно считалось проступком против морали, подлежавшим строгому наказанию, поведение людей, кото­рые, собираясь заключить брак, вступали в интимный кон­такт до оформления своих отношений. В настоящее время, вопреки воздействию со стороны церкви, схоластической медицины, философов и т.д. совершенно естественно в ши­роких кругах населения распространяется взгляд, согласно которому неосторожно и даже, может быть, губительно для будущего, если мужчина и женщина, вступают в брак, не убедившись, подходят ли они друг другу в половой жизни.

Внебрачное половое сношение, которое еще несколько лет назад считалось позором, а в соответствии с законом даже "противоестественным развратом", стало среди рабочей, а также мелкобуржуазной молодежи чем-то само собой разу­меющимся и жизненно необходимым.

Мысль о том, что у девушки пятнадцати-шестнадцати лет, достигшей половой зрелости, может быть Друг, еще несколько лет назад звучала абсурдно. Такая ситуация каза­лась немыслимой. Сегодня уже размышляют над этим воп­росом, и через несколько лет эти отношения станут настолько само собой разумеющимися, насколько сегодня само собой разумеется право незамужней женщины иметь парт­нера. Лет через сто требование о недопустимости половой жизни для учительниц будет вызывать такую же удивленную усмешку, какую сегодня вызывают времена, когда мужчины надевали на своих жен пояса целомудрия.

В общественном сознании преобладает идея, согласно которой женщину следует соблазнять, она же сама не имеет права на такой поступок. Кто сегодня скажет, что это смеху подобно?

Тот факт, что можно при нежелании одного из партнеров не совершать полового акта, был неизвестен женщине. Об этом свидетельствует понятие "супружеская обязанность", включенное в законодательство и имеющее также самые отрицательные последствия. Мы же в своих пунктах сексу­ального консультирования и во врачебной практике все чаще сталкиваемся с тем, что, вопреки всем идеологическим сте­реотипам общества, как нечто вполне естественное проби­вает себе дорогу позиция, согласно которой мужчина не совершает половой акт со своей партнершей, если он не хочет этого, более того, не совершает половой акт, если он не испытывает генитального возбуждения. Еще несколько лет назад, как, впрочем, и сегодня, было широко распрост­ранено явление, заключавшееся в том, что женщины всего лишь терпели половой акт, сами не участвуя в нем. Следо­вательно, будет вполне соответствовать принципам морали отказ от полового акта при отсутствии полной сексуальной готовности. В результате этого сами собой сойдут на нет идеологические стереотипы, оправдывающие изнасилование или побуждающие к нему. Будет покончено также с пози­цией женщины, согласно которой ее роль в половой близо­сти — быть соблазненной или, по крайней мере, "мягко" изнасилованной. Как несколько лет назад, так и теперь было и еще остается широко распространенным представление о необходимости ревниво следить за верностью партнера, и статистика убийств на сексуальной почве, на первый взгляд, убеждает нас в том, насколько же велика степень разложения в этой сфере общества. Постепенно, однако, с большей или меньшей четкостью пробивает себе дорогу понимание того, что ни у одного человека нет права запрещать своему парт­неру создавать на краткое или более продолжительное время сексуальное сообщество с другим. Он имеет право лишь на то, чтобы отстраниться или вновь завоевать партнера, а при определенных условиях и терпеть сложившуюся ситуацию. Такая позиция, всецело соответствующая результатам сексу­ально-экономических исследований, не имеет ничего обще­го со сверхрадикальной идеологией, приверженцы которой считают ревность вообще недопустимой и полагают, что "ничего не случится", если у партнера будет связь еще с кем-нибудь. Боль, возникающая от представления о том, что любимый партнер обнимает другого, вполне естественна. Эту естественную ревность необходимо строго отличать от ре­вности собственника. Насколько естественно желание не видеть любимого партнера в руках другого, настолько же неестественной была бы соответствующая вторичному вле­чению ситуация, когда в браке или длительной связи парт­неру при отсутствии половых отношений запрещалась бы связь с кем-нибудь еще.

Мы довольствуемся этими примерами и утверждаем, что столь сложная сегодня личная и, особенно, половая жизнь людей регулировалась бы как нельзя проще, если бы струк­тура характера людей была в состоянии сама делать выводы, вытекающие из интереса к наслаждению жизнью. Сущность сексуально-экономического регулирования как раз и заклю­чается в том, чтобы избегать установления абсолютных пред­писаний или норм и признавать интересы, вытекающие из воли к жизни и стремления к наслаждению ею в качестве регуляторов человеческого сосуществования. Тот факт, что такое признание сегодня чрезвычайно ограничено из-за рас­шатывания структуры человеческого характера, говорит только против морального регулирования, которым оно и порождено, а не против принципа саморегулирования.

Существуют, следовательно, два вида "морали", но только один вид морального регулирования. Ту "мораль", к которой, как к чему-то само собой разумеющемуся, относятся все люди (не насиловать, не убивать и т.д.), можно установить только на основе полнейшего удовлетворения естественных потребностей. Другая же "мораль", которую мы отвергаем (аскетизм для детей и подростков, абсолютная вечная вер­ность, принудительный брак и т.д.), сама нездорова и порож­дает хаос, устранение которого считает своим призванием. Против нее мы ведем беспощадную борьбу. Сексуальную экономику упрекают в намерении разру­шить семью. Люди, придерживающиеся таких взглядов, пу­стословят о "сексуальном хаосе", который принесет с собой освобождение любви. Массы прислушиваются к словам этих людей и верят им потому, что они носят черные сюртуки и очки в золотых оправах или умеют говорить, как подобает вождям. Все дело не в словах, а в том, что имеется в виду.

Должно быть уничтожено экономическое порабощение женщин и детей, равно как и авторитарное угнетение. Толь­ко когда это произойдет, муж будет любить свою жену, жена — мужа, дети — родителей, а родители — детей. У них больше не будет причины ненавидеть друг друга. Следова­тельно, если мы что и хотим разрушить, так это ненависть, которую порождает семья, и "нежное" изнасилование.

Если семейная любовь является большим человеческим достоянием, она д