Кредо историка

О книге: Гуревич А.Я. История историка. М., 2004.

Тотальное господство догматического марксизма-ленинизма как «единственно верного учения» привело к тому, что российская историческая наука оказалась на задворках мирового процесса. Большинство российских историков оказались неспособными генерировать новые идеи, для них характерно мелкотемье и постоянное ожидание «руководящих указаний сверху», которые положили бы предел плюрализму мнений, воспринимаемому как хаос и «надругательство над святынями». Тем более поучителен пример тех немногочисленных ученых, которые и в спертой атмосфере советского научного догматизма не сгибались перед «руководящей линией», искали собственные пути в понимании исторического процесса, смело отстаивали свои убеждения.

К числу таких исследователей принадлежит Арон Яковлевич Гуревич, выдающийся медиевист, автор фундаментальных трудов по европейскому средневековью, признанный во всем мире специалист по культуре и общественному сознанию людей давно прошедшей эпохи, основоположник российской исторической антропологии. Он сделал понятным для современных людей мир средневекового человека, показал, что тогда жили не абстрактные «феодалы» и «зависимое население», а удивительные личности, создававшие собственный, уникальный мир.

Но разбор исторических концепций Гуревича не входит в мою задачу. Речь пойдет о книге воспоминаний Арона Яковлевича, надиктованной им на склоне жизни (он к тому времени ослеп) в виде лекций своим студентам. В них он приводит яркие примеры удушения советской исторической науки, конформизма и беспринципности официальных историков, деградации исторических школ и вырождения исследовательских навыков. «Когда я думаю о наших стариках, о профессорах, у которых мы учились, то испытываю самое тяжкое сожаление о том, что их постигла такая участь, - говорит Гуревич о годах учебы в университете в сталинское время. – Но те, кто нас учил, жили в условиях не прекращавшегося, а всего лишь перемежавшегося временными приостановками террора и подвергались зловредной радиации страха на протяжении всей своей сознательной жизни. Когда с 20-х годов ученых бомбардировали непрерывными репрессиями и подвергали идеологическому давлению, цензуре, проработкам, инфильтрируя в их сознание извращенные или упрощенные толкования псевдомарксистских идей, устоять было очень трудно, не всякому это удавалось». Сам Гуревич уже в начале 50-х годов пришел к выводу, что «было бы поверхностным упрощением приписывать одному Сталину создание основ тоталитарного режима, вольно или невольно возводя эту «самую выдающуюся посредственность» в ранг великого вождя, который на свой манер месит безропотно подчиняющуюся ему массу подданных… Возглавляемая им клика, имевшая глубокие корни в разных слоях населения, сумела превратить крупнейшую страну мира в «зону» и найти столько охранников и палачей, сколько считала необходимым для управления этим грандиознейшим в истории концлагерем. Но сталинцы смогли добиться столь беспримерных «успехов» только потому, что после революции, в условиях коренного разрушения традиционной российской социальной структуры – разрушения, которое само по себе уже не могло не привести к политическому бессилию и беспомощности населения страны, - они оказались во главе все расширявшейся и укреплявшей свои позиции группы люмпенов деревни и города. По законам уголовного мира банда безусловно повинуется своему пахану, но повинуется лишь постольку и до тех пор, пока этот пахан выражает потребности и интересы окружающей и подпирающей его клики».

Согласно сделанным выводам, Гуревич на всю жизнь выработал главный принцип: никогда не вступать в сделки с этим бандитским государством, держаться от него в стороне и, по возможности, заниматься своим делом. 16 лет он проработал в провинциальном Калининском пединституте, отличавшемся крайне низким уровнем преподавателей и студентов. За это время, используя выходные дни и отпускное время, подготовил и защитил докторскую диссертацию, написал несколько десятков статей. Только в 60-х годах он, наконец, нашел прибежище в академическом Институте философии. Уже тогда Арон Яковлевич поражал коллег невиданной в научных кругах независимостью мысли, нежеланием цитировать классиков марксизма-ленинизма, расшаркиваться перед партийной «кочкой зрения». Смелая научная позиция Гуревича настолько выламывалась из общепринятого стиля поведения, что цензура не знала, что с ним делать, и пока «инстанции» размышляли, он успевал проталкивать свои многочисленные труды в печать. Большинству его коллег такое было не по плечу. Ведь «помимо официальной (или полуофициальной, поскольку она находилась за таинственной дверью) цензуры существовала такая гораздо более зловредная, «канцерогенная» вещь, как самоцензура, и я должен сказать, что больше всех цензуре помогали сами авторы. Они знали, что можно сказать и чего говорить нельзя, о чем лучше не упоминать прямо, чтобы избежать всякого рода невзгод. Даже за своим письменным столом историк не позволял себе высказать вещи, относительно справедливости которых у него не было особых или вообще никаких сомнений. Когда он читал то, что собирался писать, он исходил не только из собственных критериев истины или ее искажения, он предусматривал реакцию и заведующего отделом, и директора института, и тех сил, которые стоят за ним, т.е. идеологического отдела ЦК, и всяких других организаций. Для того чтобы не попасться, не иметь неприятностей, он занимался – простите меня – кастрацией собственной мысли. Автор сам проделывал ту работу, которая по законам общественного разделения труда должна была производиться цензором. Поэтому научные труды уже на стадии подготовки к изданию получались куцыми, их «зарезали» сами авторы. Я не хочу сказать, что так поступали все советские историки – они были разные, и судьбы их трудов складывались тоже по-разному, но, так или иначе, все это имело место».

Во всяком случае Гуревич самокастрацией не занимался, решительно отстаивал свою точку зрения. Поэтому в руководящих инстанциях прослыл человеком неблагонадежным. Прямых репрессий против него не предпринимали, но палки в колеса вставляли постоянно. Так, второй секретарь Московского горкома партии сказал секретарю парторганизации Института всеобщей истории: «Вы знаете такого Гуревича? Будьте с ним осторожны, бдительны. Он думает».

В книге знаменитого историка много характеристик представителей советской исторической науки и чиновников от нее. Они полны едкого сарказма и горечи. Но это взгляд неравнодушного человека, судящего о людях по «гамбургскому» счету.

Книгу А.Я. Гуревича «История историка» можно найти в магазине «Оксюморон» (Саратов, проспект Кирова, 52, вход со двора).                                                                                                                    

Добавить комментарий

CAPTCHA
Нам нужно убедиться, что вы человек, а не робот-спаммер. Внимание: перед тем, как проходить CAPTCHA, мы рекомендуем выйти из ваших учетных записей в Google, Facebook и прочих крупных компаниях. Так вы усложните построение вашего "сетевого профиля".

Авторские колонки

Владимир Платоненко

То, что драка за власть началась ещё при жизни Путина, на самом деле плохо. Пока российский народ ждёт смерти престарелого диктатора, у того может появиться сильный преемник, и тогда Россию ожидает ещё два десятка таких же лет, которые народ просто не переживёт. Он и так уже на последнем издыхании...

4 недели назад
2
Антти Раутиайнен

В эмиграции нет главной задачи, так как главная задача – не оказаться в эмиграции. Многие питают иллюзии, что в эмиграции можно заниматься тем же сопротивлением, что и в России, но это верно только для каких-то довольно узких и специфических случаев, и только когда деятельность происходит...

1 месяц назад
7