Пять лет военного переворота: бирманские анархисты в революции и без неё

CrimethInc представляет интервью с Те Хин Со, активистом, который более 20 лет вел деятельность в Бирме до переезда в Мае-Со в Тайланде в конце 2021 г. Интервью провел Бан Ги – китайский анархист, часто приезжающий в Мае-Со и близко работающий с бирманскими активистами после военного переворота. Перевод с английского сделали наши волонтеры.

Предисловие

В этом феврале пошел пятый год военного переворота в Бирме. В Янгоне жизнь вернулась к хрупкой нормальности. Истощенные бесконечной революцией, без четкой цели на горизонте, многие из тех, кто бросил свою работу для вступления в Движение гражданского неповиновения, были вынуждены вернуться в оставленную ранее систему.

В то же время в контролируемых вооруженными силами сопротивления сельских местностях и приграничных зонах «Весенняя революция» переросла в тупиковую гражданскую войну. Удары беспилотниками и воздушные бомбардировки военной хунты стали привычным делом, и расплачиваются за это гражданские.

В этих условиях военные провели так называемые долгожданно ожидаемые парламентские выборы, которые наблюдатели  признают фиктивными. Оппозиционные партии были распущены или подавлены, так что нет сомнений в победе поддерживаемой военными Партии солидарности и развития Союза (USDP).

Вскоре после военного переворота в 2021 г. Движение гражданского неповиновения (CDM) и мирные протесты встретились с жестокими военными репрессиями. Некоторые активисты бежали в джунгли, где тренировались с этническими вооруженными организациями, которые уже продолжительное время сражались с армией. Так сформировались Народные силы обороны (НСО/PDF) и зародилось вооруженное сопротивление. Другие активисты бежали во все уголки мира. Мае-Со, тайский город на границе с Бирмой, стал одним из первых, где останавливались беженцы и раненые бойцы сопротивления.

В феврале 2023 г., во время событий, приуроченных ко второй годовщине переворота, я встретил Те Хин Со (Ко Хтет/Ko Htet), бирманского анархистского активиста, и решил поехать с ним в Мае-Со. Из Чиангмая мы совершили восьмичасовую поездку на автобусе, пересекая горные хребты тайской провинции Так. По пути к границе, я рассказал ему об анархистских организациях и сетях сопротивления в Китае. В ответ он подробно пересказал мне истории о революции – флешмоб-забастовки, городские партизанские действия, покушения и беженство.

В первый год после переворота Ко Хтет участвовал в организации Забастовочного комитета и флешмоб-забастовок, и после был привлечен к партизанским операциям. Когда был арестован его товарищ, с которым он близко работал, его имя появилось в розыскных списках, крутящихся на одной из государственных медиаплатформ. Это вынудило его бежать из Янгона.

В декабре он скрылся в Лей Кей Кау, городе в штате Карен, тогда известном как «освобожденная область» среди молодых беженцев. Через него проходил трафик оружия и амуниции из находящихся рядом тренировочных лагерей НСО в такие города, как Янгон и Мандалей, где снабжались городские партизанские отряды.

Однако это также сделало Лей Кей Кау мишенью для военных. 15 декабря, через пять дней после прибытия Ко Хтета, армия запустила авиаудары на названный «мирный город». Через реку он бежал в Таиланд вместе с другими молодыми беженцами.

Сю И, его жена, тоже занимающаяся активизмом, после прибыла в Мае-Со вместе с их двумя детьми вслед за мужем. Их семья получила «карточки апатридов» и осела там. Постепенно их дом стал местом сбора революционного сообщества беженцев. После 7 октября 2023 г. их дети-младшеклассники говорят всем гостям, принесших кока-колу: «Не пей кока-колу ради Палестины». 

В 2025 г. Ко Хтет и Сю И открыли в Мае-Со магазин футболок под названием «All Colors Are Beautiful» – игра слов с анархистским слоганом All Cops Are Bastards (ACAB). На втором этаже магазина находится мастерская шелкографии, в которой они производят большинство продаваемых футболок. Одним из самых популярных дизайнов стал английский слоган No One Is Illegal (Никто не является нелегалом). В городе, в котором значительная часть населения существует в различной степени правовой неопределенности, ношение такой футболки воспринимается поразительно вызывающе. Недавно Ко Хтет прислал мне фото регистрационной карты задержанного иммигранта, стоящего перед белой таблицей, фиксирующей рост – стандартный фон для фотографий задержанных – на нем была надета та самая футболка No One Is Illegal.

На пятую годовщину переворота я попросил Ко Хтета поразмышлять о революции с анархистской перспективы: о напряжении между их движением и мейнстримными силами, представленными Аун Сан Су Чжи, и о том, как левые сообщества в Бирме, сформированные до переворота, продолжили организовываться и существовать в через призму беженства.

I. Улицы

- Как после переворота в 2021 г. анархисты мобилизовались внутри движения против хунты? И каковы были ваши главные разногласия со сторонниками Аун Сан Су Чжи?

- Накануне переворота распространялись слухи, но почти никто по-настоящему не верил, что он действительно произойдет. Конституция 2008 года и так дала военным много власти в институтах, включая безусловные 25% мест в парламенте. В этих условиях казалось нелогичным, что армия станет захватывать власть. Несмотря на это, 1 февраля 2021 года случился военный переворот.

Утром этого дня я разговаривал с товарищами, ранее работавшими со Всебирманской федерацией студенческих союзов (ВБФСС/ABFSU) – одной из главных левых студенческих организаций страны – и с членами нашей анархо-антифа группы о том, как побудить людей выйти на улицы. Однако важнейшие фигуры Национальной лиги за демократию (НЛД/NLD), тогда еще не арестованные, вместе со сторонниками Аун Сан Су Чжи призвали публику не реагировать сразу и выждать 72 часа. Они распространяли информацию о том, что международная помощь и даже «Обязанность защищать» (R2P) скоро вмешаются, и поэтому людям стоит оставаться дома и не выходить на улицы для протестов.

Но в тот же день был отключен интернет. Внезапно ни военные, ни НЛД не могли эффективно распространять свою пропаганду. Движение, в которое я был вовлечен, встретило сложности, пытаясь вывести людей на улицы в первые три дня. Возникли трудности с коммуникацией между нами, а организация в тех условиях оказалась чрезвычайно непростой.

Работницы швейной фабрики известного промышленного района Хлайнтайа в Янгоне были одними из первых протестующих на улицах, пока ВБФСС начали организовываться сами, игнорируя рекомендации НЛД выжидать. В это же время народ спонтанно начал стучать в кастрюли каждый вечер в знак протеста.

6 февраля был первый и самый громкий день. Швейные работницы в Хлайнтайе вновь вышли на улицы, но военные быстро перекрыли дороги. В тот же день поднялась национальная волна демонстраций. Даже мои аполитичные знакомые включились в массовые протесты.

В этот момент почти всех объединил один слоган: противостояние военному перевороту и требование освобождения Аун Сан Су Чжи. Я даже ответил на призыв НЛД, купив красную одежду, и носил ее на демонстрации.

12 февраля меня вовлекли в организацию Забастовочного комитета, призванного бороться с диктатурой. Комитет был составлен из членов 25 групп народного движения, включая ВБФСС, рабочие организации и политические партии. Требования Забастовочного комитета включали противостояние военной диктатуре, освобождение Аун Сан Су Чжи и других политзаключенных и отмену Конституции 2008 года. В то время политические группы, не требовавшие освобождения Су Чжи, не получали достаточно поддержки. Мы всегда подчеркивали необходимость освобождения всех политзаключенных, не только ее.

Наше главное разногласие с НЛД касалось Конституции 2008 года. НЛД надеялись использовать ее как основание для сдерживания армии и защиты исхода выборов. Мы же верили, что эта эпоха закончена, и что Конституция должна быть упразднена. Люди должны были объединиться не только для защиты результатов выборов, но для того, чтобы ликвидировать структурную роль военных в политической системе Бирмы.

В то время протесты происходили практически ежедневно. Энтузиазм народа, с которым он противостоял военному правлению был потрясающим. Соглашались ли целиком люди с нашей политической позицией или нет, если собиралась толпа, то к ней присоединялись все больше людей. На демонстрациях мы организовали выступления и мероприятия, направленные на поднятие морального духа, на них мы объясняли необходимость отмены Конституции 2008 года.

3 марта, во время протеста, организованного Забастовочным комитетом, было арестовано более трехсот человек. После этого некоторые группы начали мастерить примитивные взрывные устройства и шумовые бомбы для сопротивления полиции и военным репрессиям на улицах. Тогда НЛД начала осуждать нас за использование насилия. По их мнению, если протесты примут жестокий характер, это негативно повлияет на облик революции в глазах международного сообщества.

Сторонники НЛД в социальных сетях навесили на нас ярлыки коммунистов и левых. Из-за десятилетий государственной пропаганды, что коммунизм является национальной угрозой, подобные обвинения легко породили подозрения и враждебность по отношению к нам среди общественности.

- После кровавых репрессий военных 27 марта крупномасштабные протесты в городах стали почти невозможны, и множество людей ушли в джунгли для вступления в вооруженное сопротивление. Но некоторые выбрали остаться и продолжили борьбу в городах. Как выглядел тот период?

- 27 марта отмечался день вооруженных сил Бирмы, известный как день Татмаду. В тот день в крупных городах, таких, как Янгон и Мандалей, вновь вспыхнули крупные протесты против переворота, в которых мы тоже принимали участие. Армия ответила жестоко, убив сотни протестующих по всей стране.

Важно понимать историческое значение этой даты. 27 марта некогда был известен как День сопротивления фашизму (ဖက်ဆစ်တော်လှန်ရေးနေ့) и только в 1955 г. был переименован в день Татмаду. Изначально он был посвящен созданию той самой армии, которая впоследствии совершила государственный переворот: 27 марта 1945 г. генерал Аун Сан возглавил Бирманские войска в восстании против Японской фашистской оккупации. После получения независимости в 1948 г. Антифашистская лига народной свободы Аун Сана стала правящей политической силой.

В тот же памятный день в 2021 г. народ вышел на улицы, протестуя против переворота той самой армии, фактически возвращая и переосмысляя значение этого дня через сопротивление. Резня, которая последовала за демонстрациями, вновь пролила свет на то, как прославленная антифашистская армия сама стала фашистской. После подавления протестов многие из нас намеренно вновь начали называть 27 марта Днем Антифашизма.

Другой датой, которую мы попытались переосмыслить, стал День Мучеников 19 июля  памяти генерала Аун Сана, убитого в этот день. В официальной повестке только коренные бирманцы могут считаться мучениками. Лидерам из этнических меньшинств, которые погибли в конфликтах с государством, этот статус предоставляется редко, если вообще предоставляется.

После репрессий 27 марта организация мирных протестов становилось все труднее. Многие мои товарищи ушли в джунгли к повстанцам за военной подготовкой. Некоторые отправились в штат Хачин у китайской границы и штат Ракхайн у бангладешской, чтобы обучаться с Армией независимости Качина (АНК/KIA) и Араканской армией (АА). Другие вступили в Каренскую национально-освободительную армию (КНОА/KNLA) в пограничном штате Карен.

Некоторое время спустя те, кто вернулся из этих штатов, рассказывали, что новичков в лагерях приветствовали простым вопросом в качестве испытания: «Ты присоединяешься к революции, чтобы освободить весь народ или только Аун Сан Су Чжи?»

Я выбрал оставаться в Янгоне. С тех пор мы вместе с моими товарищами начали организовывать флешмоб-забастовки – кратковременные, не требующие долгой подготовки демонстрации, которые исчезали быстрее, чем силы безопасности могли ответить. Множество молодых людей с энтузиазмом участвовали в таких демонстрациях, и это позволяло сопротивлению в городе продолжать существовать даже в таких опасных условиях.

- Как по сравнению с ранними стадиями сопротивления изменились стратегии тех, кто остался в Янгоне?

- Флешмоб-забастовки продолжались до конца 2021 г. За этот период наши требования расширились. Вместо оппозиции военным и призывов освободить Аун Сан Су Чжи мы начали использовать протесты для того, чтобы нести в массы более широкие политические заявления и освещать значимые для нас проблемы.

Как я ранее упомянул, мы работали над переосмыслением исторических памятных дат, таких, как День Антифашизма и День Мучеников. Помимо этого, мы обсуждали гендерные вопросы в революции, последствия добычи полезных ископаемых и конфискации земли, этнические взаимоотношения, а также необходимость противостояния извечному бирманскому шовинизму. На даты, приуроченные к геноциду рохинджа, мы организовывали мероприятия в мусульманских районах, призванные объединить солидарность с рохинджа с более широкими глобальными проблемами, включая движения солидарности с Палестиной.

Люди выносили на улицы баннеры, выражающие чувства вины и сожаления за роль, прямую или косвенную, которую члены этнического большинства играли в преследовании рохинджа. Оглядываясь назад, становится ясно, что пока многие выражали искреннее сожаление, некоторые приняли такие жесты за тактические инструменты для антипереворотной мобилизации; многие все еще держались за националистические бирманские взгляды.

Правительство национального единства (ПНЕ/NUG) было сформировано в изгнании в середине апреля, и в его структуру были включены некоторые низовые лидеры. Однако большинство их решений и стратегий были для нас непонятны. Пока молодежь рисковала жизнями на улицах, устраивая флешмоб-забастовки, ПНЕ начало призывать к «тихим забастовкам», когда вместо публичного протеста людям следовало оставаться дома и останавливать экономическую активность.

В это же время продолжались отключения интернета, что делало коммуникацию затруднительной. В ответ в апреле мы запустили проект «Газета Молотов» (Molotov Newsletter). Наша редакция полностью состояла из левых, а газета публиковалась еженедельно.

Мы печатали и распространяли физические копии в Янгоне. Первый выпуск, вышедший в апреле, получил неожиданно сильный отклик: мы распространили там около 5000 копий. В этом же месяце власти признали нашу деятельность незаконной. Иронично, что в атмосфере того времени это сделало ее только популярнее.

Поскольку физически было сложно охватить другие регионы, мы загружали ПДФ-файлы нашей газеты в сети, чтобы люди во всех районах могли распечатать ее и распространять самостоятельно. Каждый выпуск в среднем получал 30.000-50.000 загрузок.

- Некоторые из тех, кто ушел в джунгли к повстанцам, вернулся уже после одного-двух месяцев подготовки, и вооруженное сопротивление начало появляться в городах. Расскажете об этом периоде?

- Примерно в мае некоторые из тех, кто ушел в джунгли для получения военной подготовки, начали возвращаться в большие города. Они принесли с собой оружие и начали проводить партизанские операции. Оружие начало распространяться по Янгону, и с тех пор молодежь участвовала во флешмоб-забастовках днем и в партизанских операциях ночью. 

В августе армия совершила облаву на квартиру на 44-ой улице в Янгоне, которая служила базой для группы молодых активистов. Незадолго до облавы те самые активисты заложили бомбу под анти-хунтовским баннером; когда полиция пришла, чтобы убрать его, устройство взорвалось. После мы узнали, как база была раскрыта. Армия арестовала таксиста, близко работавшего с группой. Он сам активно поддерживал активистов после переворота, и мы ему доверяли. Он подвергся жестокому допросу с пристрастием, на котором его силой заставили выдать местоположение убежища на 44-ой улице.

В день облавы пятеро человек прыгнули с крыши в отчаянной попытке избежать ареста. При столкновении с землей двое погибли, а трое других получили критические травмы и были отправлены в больницу. В самой квартире были арестованы трое. После выживших осудили за незаконное производство и хранение взрывных устройств, они были посажены в тюрьму, где двое из них погибли.

В тот день лишь один человек смог убежать. Он прятался под небольшим укрытием на крыше в течение 12 часов, боясь пошевелиться, пока военные обыскивали здание. Только после наступления темноты он смог ускользнуть и после незаконно пересек границу и прибыл в Мае-Со.

Зимой 2023 г., он заболел болезнью, казалось бы, поддающейся лечению, но без документов он не смог получить медицинскую помощь в Таиланде. В итоге он умер в Мае-Со. Я помог с организацией его похорон, и потом то, что началось как прощание, переросло в протест.

После облавы на 44-ой улице в Янгоне множество молодых людей, полных гнева, присоединялись к боевым операциям. Они назвались «Городской партизанский отряд 44-ой улицы», и месть стала главным мотивом их действий.

У меня всегда были смешанные чувства по поводу таких операций. Я на самом деле никогда не направлял ни на кого оружие. Но поскольку я переживал за своих товарищей – большинством из них были дети поколения Z – я помогал им другими способами, например, стоял на стреме или возил их на и с операций. Шаг за шагом, я все равно оказался вовлечен. Я не могу убить человека, мне невероятно тяжело видеть, как передо мной умирают люди. Я никогда не мог эмоционально переступить эту черту.

Во время одной из таких операций я видел, как стреляли в связанную с армией  женщину. Она свалилась на землю прямо передо мной. После этого она появлялась в моих кошмарах в следующие два года.

Однажды в 2023 г. мне пришло сообщение в Фейсбук от неизвестного пользователя. Когда я ответил, оказалось, что это мой товарищ с 44-ой улицы, которого арестовали. На короткий промежуток времени у него появился доступ к телефону, пока его вели в суд, и он использовал свой шанс, чтобы связаться со мной. Он рассказал мне, что та самая женщина, которую, как я думал, убили в тот день, оказалась жива, и что она дает показания против моего товарища в суде. Не думаю, что он мог предсказать мою реакцию. То, что она оказалась жива, принесло мне огромное чувство облегчения.

- Как вы опишете отношения между левыми движениями и более широкой анти-хунтовской революцией в первый год после переворота?

- В первый год после переворота левые организации были высоко структурированы. Революция позволила стремительно расширить наше сообщество. Молодежь, ранее аполитичная или намеренно державшаяся подальше от политики, радикализировалась, а те, кто уже разделяли соответствующие ценности, наконец-то смогли найти друг друга.

И улицы, и публичная сфера стали пространствами, где разные политические силы боролись за главенствующее положение внутри движения. В то время Забастовочный комитет предложил слоган «Искоренить фашистскую армию» (Uproot the Fascist Military), и он быстро разлетелся и набрал популярность. Другим полюбившимся слоганом стало «Нам нечего терять, кроме своих цепей» из манифеста Коммунистической Партии. Я даже печатал эти слоганы на футболках, и протестующие тепло их приняли.

Левацкий язык заметно вошел в революционном поле. Все больше и больше людей использовали язык левого сопротивления и антифашизма на уличных протестах, через «Газету Молотов» мы старались дать исторический контекст, объяснить, что на самом деле значат фашизм и антифашистское движение, чтобы эти слоганы стали не просто эмоциональными восклицаниями, но внедрились в политическое сознание народа.

Из левого сообщества так же появились антифашистские протестные песни, чтобы напомнить, что исторически множество сил, однажды призванных бороться с фашизмом, сами в конце концов сами стали угнетателями. Что это не тот путь, по которому мы хотим пойти. Например, когда Аун Сан Су Чжи стояла бок-о-бок с военными на Международном Суде и защищала Бирму от обвинений в геноциде, многие из нас в этот момент увидели в ней пособницу фашизма.

II. Левые движения

- Как в годы вашего становления люди в Бирме могли столкнуться с левыми и анархистскими идеями?

- Левые силы в Бирме уже долгое время подвергались жестоким репрессиям. Когда я был подростком, очень сложно было найти книги о современных студенческих движениях. Книг об истории Бирмы после получения независимости было всего ничего, но зато работ о монархии и периоде британского колониализма было предостаточно. В государственном историческом образовании доминирующим нарративом был антиколониальный национализм, в то время как темы сопротивления и социальной борьбы после получения независимости часто вовсе стирались.

Большинство работ о сопротивлении после получения независимости или работы прочей альтернативной мысли публиковались за рубежом после разных волн эмиграции. Ввозить подобные книги в страну было тяжело и иногда даже опасно.

До 2007 г. доступ в интернет в Бирме все еще был сильно ограничен. Единственным источником, отличающимся от государственной пропаганды, были иностранные радиостанции, такие, как BBC и Radio Free Asia. В то время распространялась некоторая пропаганда и литература Бирманской коммунистической партии, а также публикация под названием «Революция» (အရေးတော်ပုံ), которую иногда отрывками можно было найти в сети. Также удавалось находить материалы, относящиеся к Всебирманской федерации студенческих союзов (ВБФСС/ABFSU). Но важно помнить, что в те времена слушание «вражеского радио» или чтение запрещенной литературы могло повлечь серьезное наказание, в том числе заключение в тюрьме.

ВБФСС была самым важным левым студенческим сообществом в Бирме. Она была основана в 1936 г., когда Бирма еще была британской колонией, и позже играла центральную роль в борьбе за независимость и в возникающих антимилитаристских движениях.

После военного переворота в 1962 г. студенческие протесты жестоко подавлялись, режим также взорвал историческое здание студенческих объединений Рангунского университета. Несмотря на это, студенческое сопротивление не исчезло. Новые вспышки студенческих протестов произошли в 1974, 1975 и 1976 гг. Затем во время общенационального про-демократического восстания в 1988 г. – так называемого движения 8888 – флаги ВБФСС вернулись на улицы и вновь стали символом сопротивления милитаристскому господству. После этого военная власть начала называть их коммунистическим фронтом и губительной силой. Когда я учился в университете, я помог организовать крыло ВБФСС в моем кампусе.

В то же время военная пропагандистская машина постоянно изображала Бирманскую коммунистическую партию как главную причину национальной нестабильности и разъединенности. Иронично, что после захвата власти в 1962 г. и установления военной диктатуры на последующие десятилетия, единственная разрешенная режимом партия – Партия бирманской социалистической программы (ПБСП/BSPP) – заявляла о приверженности к социализму и продвигала «Бирманский путь к социализму», что на практике означало экономическую изоляцию, централизацию власти и авторитарное правление.

Годы экономического упадка и социальной стагнации в той системе заставили множество людей ассоциировать бедность и репрессии напрямую с социализмом. В результате такие термины, как «коммунизм», «социализм»  даже «левый» стали глубоко стигматизированы в публичном дискурсе. У многих людей эти слова вызывали страх и недоверие. Из-за такого исторического опыта организовывать людей вокруг левых идей в Бирме всегда было сложно.

- Когда и как вы начали организовывать акции в духе анархизма?

- Около конца 2013 г. и начала 2014 г. мы начали собирать анархистские книжные клубы и формировать связи для действий. Это было очень специфическое политическое движение. Период, когда формальное военное правление завершилось, но Аун Сан Су Чжи еще не вступила в должность, часто называли переходным. Военные осуществили то, что назвали демократическим переходом: были выпущены некоторые политические заключенные, а также был снят запрет с некоторых действий, таких, как публичные собрания и публикации. Начало появляться гражданское общество, и казалось, что страна движется к нормальности.

В то же время Аун Сан Су Чжи ездила по стране и распространяла стратегии ненасилия и изменений в избирательной системе. Она побуждала людей менять Бирму через голосование, но не поддерживала протесты на местах. Между тем, мы участвовали в организации протестов вокруг вопросов влияния конфискации земли на фермеров, прав рабочих, а после и организации студенческого движения против Национального закона об Образовании Тейн Сейна. 

В 2014 г. мы создали группу под названием «Анонимная Бирма» и начали деятельность под ее именем. Даже в то время организация открытых уличных протестов была непростой и рисковой. Поэтому мы носили маски, жгли парламентские постеры в центрах городов и пускали фейерверки для привлечения внимания. Некоторые начали называть нас бирманской антифа, и люди со схожими взглядами связывались с нами, чтобы присоединиться.

Зин Линн, некогда легендарный левый активист, а сейчас политзаключенный, тоже был частью «Анонимной Бирмы». Он был направляющей фигурой во ВБФСС и музыкантом, написавшим много революционных песен, включая гимн ВБФСС. Он представил поколениям молодых активистов классические революционные песни, переведя на бирманский тексты «Белла чао», «Do you hear the people sing?» и «Интернационал», чтобы о них не просто знали, а пели их на улицах. После жестоких подавлений восстания в марте 2021 г. он ушел в джунгли за военной подготовкой, вернулся в Янгон для участия в партизанских операциях и был арестован в сентябре того же года.

Он остается в тюрьме по сей день. Множество релоцировавшихся левых активистов выражают ему уважение через свои публикации и на своих живых выступлениях. 

В тот же период мы начали работать с Food Not Bombs Burma (Еда вместо бомб Бирма). Чжо Чжо, ведущий вокалист панк-группы Rebel Riot, начал организовывать встречи Food Not Bombs в Янгоне в начале 2010-х, и многие из их политических песен глубоко повлияли на нас. И с тех пор Food Not Bombs, «Анонимная Бирма» и ВБФСС часто работали вместе на протестах и в политической/социальной организации.

В 2015 г. прошли первые выборы в переходную эпоху, и простой народ надеялся на светлое будущее страны. Но наша деятельность по сопротивлению не прекращалась. В тот год мы организовали «Длинный Марш», на котором призвали студентов пройти из Мандалая в Янгон в знак протеста против недавно принятого Национального закона об Образовании, который централизовал контроль над университетами и усилил влияние государства, в том числе косвенно армии, на образование. Тысячи участников прошли 600 км из Мандалая в Летпадан, город на севере от Янгона, где протест был жестоко подавлен.

Когда выборы приближались, НЛД враждебно относилась к нашему движению. Они думали, что наши протесты навредят выборам и помешают демократическому переходу. В их глазах мы приносили беды в критический политический момент.

- Похоже на то, что при столкновении с общим врагом в лице милитократии отношения между бирманскими левыми и Аун Сан Су Чжи были неопределенными – иногда они сотрудничали, иногда конкурировали. 

- Я на самом деле никогда не голосовал за «Национальную лигу за демократию». Я не голосовал в 2015 г. И в выборах 2020 г. я тоже не участвовал. В то время некоторые левые начали движение «No Vote» (бойкот выборов). Единственным разом, когда я голосовал, был конституционный референдум в 2008 г., и я голосовал против.

В действительности до того, как Аун Сан Су Чжи пришла к власти, ее поддерживала большая часть бирманских левых. С выборов 1990 г. ВБФСС решительно поддерживали НЛД. Когда я был подростком, я тоже участвовал в молодежных кампаниях, требующих отпустить ее из-под домашнего ареста.

Однако вскоре после ее освобождения в 2010 г. мы осознали, что не можем согласиться с большой частью ее политических взглядов и намерений. Например, пока мы требовали полной отмены Конституции 2008 г., она выбрала принять навязанные ею рамки и участвовать в выборах внутри этих рамок. В то же время много крупномасштабных горнодобывающих проектов продолжались под ее правлением, включая крайне неоднозначный медный рудник в Летпадаунге, где мы участвовали в протестах против причинения экологического ущерба и присвоения земель. Большая часть этих проектов изначально были согласованы во время военного правления с иностранными компаниями, включая китайские фирмы. Вместо их прекращения ее правительство выбрало жесткий ответ на вспышку местного сопротивления.

Все вышесказанное также относится к таким проектам, как строительство плотины Мьитсоне при поддержке Китая в штате Качин, где протесты тоже были подавлены. Администрация Аун Сан Су Чжи поддерживала экономическое развитие и иностранные инвестиции, но это часто оборачивалось конфискацией земель и переселение местных сообществ.

Последняя капля относилась к геноциду рохинджи в 2017 г. Когда Аун Сан Су Чжи ездила в Международный Суд, некоторые из нас все еще надеялись, что она прольет свет на преступления военных. Вместо этого она их публично защищала. Вскоре после этого сторонники НЛД расклеили по всей стране плакаты с изображением Аун Сан Су Чжи вместе с военными лидерами со слоганом «Мы поддерживаем Аун Сан Су Чжи».

Это стало переломным моментом для многих левых.

 III. Спад революции

- 7 октября 2023 г. мейнстримные «революционные круги», включая фигур, связанных с ПНЕ, и многие представители бирманского большинства открыто поддержали Израиль. К концу 2025 г. ВБФСС опубликовала заявление, осуждающее то, что описала как американский империализм после вторжения в Венесуэлу и ареста Мадуро. Оно вызвало сильную негативную реакцию в Бирме, и многие люди обвиняли ВБФСС в том, что они коммунисты. Как, по вашему мнению, левые начали терять свою мобилизующую силу?

- В первый год после переворота левые и анархисты наконец-то нашли поле боя, на котором они могли сыграть определенную роль. Тогда у нас была мощная мобилизирующая сила, и мы могли выносить левые проблемы на публичное обсуждение. Даже в 2022 г. многие активисты продолжали деятельность, пускай и в подполье. Но когда изначальная революционная энергия начала угасать, левые движения начали терять силу.

К 2023 и 2024 гг. «Весенняя революция» вошла в период упадка. Армия продвигалась и укреплялась, пока революционные силы становились все раздробленней и организованней. Некоторые революционные лидеры открыто делали гомофобные высказывания, а из так называемых «свобожденных зон» начали появляться отчеты о систематическом сексуальном и гендерном насилии. Несмотря на это, подобные проблемы часто намеренно преуменьшались или замалчивались под революционным флагом, потому что многие боялись, что внутренняя критика может ослабить сопротивление перед лицом хунты.

Многие мои товарищи, с которыми мы вместе участвовали в борьбе, сейчас вооружены. Прошло пять лет. Они больше не те, кем были раньше. Оружие стало означать для них силу.

Та молодежь вступила в вооруженное сопротивление из-за раздражения и ненависти к милитократии. Но война продолжалась, и стали видны проблемы внутри Правительства национального единства, а многие бойцы разочаровались. Они схватились за оружие для того, чтобы сопротивляться угнетению, но оказалось, что в революционных лагерях тоже существовали органы власти и иерархия, и что руководство ПНЕ фундаментально не отличается от хунты, против которой выступало.

В результате все больше и больше повстанцев покидали джунгли. Из-за ограничений на получение документов и свободу передвижений многие не могли уехать далеко, и значимая часть осела в приграничных городах, таких ,как Мае-Со.

Во время ранних стадий революции в «Газете Молотов» мы неоднократно заостряли внимание на том, что вооруженное сопротивление должно ориентироваться на политические ценности, иначе борьба может деградировать в раздробленный военный феодализм. Несмотря на это, сегодня блоки Народных сил обороны не ориентированы политически; единственной политической позицией, которая их объединяет, является оппозиция военной хунте. Аналогично любая этническая вооруженная группа, воюющая против армии, автоматически рассматривается как легитимная политическая сила, зачастую без дальнейшего анализа.

Многие такие вооруженные группы все еще организуются преимущественно по этническому признаку, и их политические сообщества строятся вокруг их этнической идентичности. Это рискует родить новые формы этно-национализма вместо того, чтобы уничтожить старые. Даже те группы, которые сегодня считаются одними из самых прогрессивных, такие, как Народно-освободительная армия Бамара (НОАБ/BPLA), все еще в некоторой степени действуют в этих рамках. Разница в том, что они лучше знакомы с прогрессивным дискурсом и стараются осуществлять руководство, опираясь на эти ценности. По этой причине эти вооруженные организации рассматриваются как немногие, все еще серьезно вовлеченные в политические вопросы.

- Идет пятый год после переворота, военные начали организовывать выборы, часто называемые фиктивными. Как вы понимаете этот момент?

- Многие из тех, кто бросил работу, чтобы вступить в Движение гражданского неповиновения, в конце концов были вынуждены вернуться в систему, которой они сопротивлялись, чтобы выжить. Другие бежали в третьи страны [после Таиланда]. Бойкоты, начавшиеся в 2021 г., теперь очень сложно поддерживать. Армия прекрасно это понимает, и именно в этих условиях она выбрало провести очередные фиктивные выборы, как это видят многие.

Некоторые политические силы, которые в первые дни восстания стояли на обочине ПНЕ/CDM, такие, как Народная партия, сейчас участвуют в этом широко критикуемом электоральном процессе. В то же время кандидаты все чаще говорят о «прекращении огня» и «мире» – подобный нарратив был почти невообразим даже несколько лет назад, когда революционный импульс еще существовал.

Я думаю, что важной причиной, по которой мы дошли до этой точки, является то, что ПНЕ взяло лидерство над тем, что началось как спонтанное восстание, возглавляемое молодежью, в особенностями поколением Z. Вскоре после начала протестов появилось ПНЕ, и большая часть его министров вышли из поколения, сформированного восстанием 1988 г. и студенческим движением 1996 г. В то же время некоторые лидеры движений с сильным влиянием на молодых людей были включены в структуру, часто как символы, чтобы правительство не казалось полностью оторванным от молодого поколения.

Например, ПНЕ подчеркивает так называемую репрезентативную политику – они предоставляют женщинам примерно половину руководящих позиций, а еще включают представителей разных этнических групп. Но это же не обязательно означает, что эти представительницы выступают против патриархата, а этнические представители искренне борются за общие права для их сообществ. Часто подобные представители нужны лишь для создания видимости разнообразия руководства.

Народ все еще ненавидит военную хунту, но они также устали от «Весенней революции». Многие из тех, кто посвятил себя сопротивлению, измотанные положением дел, возвращаются к обычной жизни. На мне это тоже сказывается. В первый год после переворота я мог полностью посвятить себя революции. Сейчас же, как и многие, я просто стараюсь выживать.

С моей точки зрения, «Весенняя революция» уже провалена. Тяжело говорить это открыто, и многие люди не могут с этим смириться после стольких жертв. Но я думаю, что мы не можем продолжать жить с иллюзией, что победа за углом. Если мы когда-то хотим победить снова, единственным путем вперед может быть возвращение к политическому образованию, организации молодежи и возвращение на территорию идеологии и ценностей.

И все же я должен добавить, что мой опыт и мое видение революции не представляет всех левых бойцов в Бирме. Товарищи, ушедшие в лес за военной подготовкой и продолжающие бороться на территориях, контролируемых этническими вооруженными группами, и в таких регионах, как Сикайн в центральной Бирме, воспринимают революцию совершенно по-другому. 

Не так давно, в ноябре 2025 г., был сформирован Альянс Весенней революции. Многие вооруженные группы вступили в него и оставили позади руководство ПНЕ. Они присягнули руководствоваться общими прогрессивными принципами. Для многих этот альянс еще остается надеждой на единство в сопротивлении.

 IV. Беженство

- С одной стороны, создается ощущение, что революционный импульс угасает. С другой, тут, в Таиланде, кажется, что в бирманском сообществе «революция» превратилась в индустрию НПО. Как вы это видите?

- На самом деле эта тенденция началась до «Весенней революции». Она уходит корнями в ранний период демократического перехода. 

После того, как Аун Сан Су Чжи пришла к власти в 2015 г., Бирма правда вошла в период относительной открытости. Для многих это был первый раз, когда они чувствовали, что Бирма воссоединяется с остальным миром. В это же время огромное количество западных НПО вошли в Бирму, принеся с собой значительное финансирование гражданского общества.

Многие бывшие низовые активисты начали основывать свои НПО и стали частью новой институционной экосистемы. Цели организаций часто формировались благотворителями, а активисты все чаще работали, считаясь с проектами финансирования. Со временем активизм стал профессией.

Между 2015 и 2020 гг. можно видеть, как многие проекты и программы гражданского общества были сформированы внешней повесткой, часто плохо соотносящейся с настоящими нуждами местных сообществ. Во всем этом процессе было больно смотреть на то, как некогда полные энергии и уверенности активисты медленно были поглощены, иногда даже коррумпированы системой НПО.

Пять лет спустя после переворота мы снова видим появление очередного поколения так называемых активистов НПО. Некоторые используют революцию и человеческие страдания для построения собственной карьеры – получая образование за границей, вступая в международные сети НПО и становясь пресс-секретарями демократической борьбы Бирмы. В действительности многие из них все дальше от реального положения дел.

Я всегда следовал другой логике. Я веду свой малый бизнес, чтобы ни от кого не зависеть и одновременно участвовать социальных движениях. Что во время перехода, что сейчас, я и мои товарищи организуемся по анархическим принципам, полагаясь на краудфандинг и взаимопомощь, а не на прописывание бюджетов, подачу на гранты или сдачу проектов, чтобы иметь возможность продолжать работу.

- Можете описать, как вы вовлечены в социальную организацию сейчас, будучи беженцем?

- В настоящее время почти все, что я делаю, фокусируется на организации в сообществе беженцев. Я прибыл в Мае-Со в конце 2021 г. С тех пор я прекратил работу с Забастовочным комитетом и перешел к организации местного сообщества.

В Мае-Со большая часть населения живут временно. Многие из них – молодежь, другие – семьи, бежавшие с детьми. Довольно многие из них некогда участвовали в Движении гражданского неповиновения и после ухода с работы были внесены в черный список военной властью. Без возможности покинуть Бирму легально они застряли в приграничном городе в состоянии временного заточения. Мае-Со также является местом для отдыха и снабжения для многих бойцов НСО. Некоторые все еще активны в повстанческом сопротивлении в джунглях и приходят сюда изредка для отдыха. Другие оставили поле боя из-за травм или разочарования и сейчас пытаются выжить здесь.

Некоторые из этих людей могут рано или поздно остаться в третьих странах, но я верю, что многие однажды вернутся в Бирму. В настоящий момент почти все здесь живут в подвешенном состоянии – без стабильной работы и настоящего дома. Несмотря на это, многие революционеры больше не видят этих вытесненных людей как часть революции. В конце концов я понял, что это именно то, где мне нужно работать: организовывать тех, кто затерялся в приграничных пространствах.

Так что я начал то, что мы назвали «Дом Мае-Со», и используем его как платформу для организации повседневных активностей – футбольных матчей, кинопоказов, книжных клубов – для того, чтобы объединить людей с разными бэкграундами: рабочих-мигрантов, революционных бойцов сопротивления, бирманцев, каренов и членов мусульманских сообществ. На таких встречах мы разговариваем об антифашизме, гендерных вопросах и этнических отношениях.

Также вместе с другими товарищами мы основали Food Not Bombs Мае-Со. Мы готовим пищу для бирманских беженцев, но не в благотворительной манере сверху-вниз. Вместо этого мы хотим донести идеи взаимопомощи и солидарности. Некоторые люди, вовлеченные в вооруженное сопротивление, высмеивают и даже атакуют нас, говоря, что сейчас время браться за оружие, и что Food Not Bombs звучит как антивоенный активизм. В действительности же мы организовывали Food Not Bombs еще в начале 2010-х в Янгоне, задолго до переворота. Мы боремся с армией сегодня чтобы жить мирно в будущем – не для того, чтобы общество осталось навсегда милитаризированным.

В работе Дома Мае-Со футбол стал одним из главных наших инструментов организации, частично из-за вопросов безопасности. Множество людей не имеют правового статуса, и публичные собрания часто существуют в серых зонах. Однажды мы попытались организовать концерт, но после того, как на нас написали донос властям, мы были вынуждены перенести мероприятие на другую площадку в последнюю минуту. Однако футбольные матчи проще организовать, потому что этот спорт широко распространен и является популярным среди местных. Более того, в футбол очень низкая граница входа, и у бирманских рабочих-мигрантов уже есть сильная футбольная культура. Все это делает его простым способом объединения релоцированной молодежи и рабочих-мигрантов. Помимо этого, мы организуем женские команды и юношеские матчи, и во время этих мероприятий мы обсуждаем такие проблемы, как домашнее насилие, гендерное равенство и антифашизм.

Некоторые, кто мигрировал до переворота, изначально чувствовали себя далеко от революционного движения; но благодаря совместной игре в футбол они постепенно начали вовлекаться в диалоги и понимать борьбу, которую ведут другие. В то же время, молодежь, прибывшая после переворота, особенно из больших городов, иногда настолько увлекается своей ролью «революционных беженцев» и смотрит свысока на тех, кто прибыл ранее – часто на рабочих-мигрантов или на трансграничных торговцев-мусульман – считая их недостаточно прогрессивными. На самом деле расизм и бирманский шовинизм тоже существуют внутри революционного движения. Я считаю, что вместо того, чтобы постоянно проводить черту между друзьями и врагами, важнее дать людям возможность измениться.

Система образования Бирмы воспитала целые поколения, проникнутые националистическими предрассудками. Сейчас из-за потрясений, вызванных переворотом, революцией и беженством, у нас есть шанс переубедить некоторых из них.

Поддержать работу Автономного Действия