Муниципалитет Афин проголосовал за приостановление выселения Просфигики, легендарного сквоттерского района греческой столицы. «Новая газета - Европа» опубликовала большой репортаж о том, как живёт, сопротивляется это легендарное место. А также кто за него голодал: голодовки приостановлены, но один из участников в реанимации.
Афинская Просфигика — один из крупнейших сквотов в мире. Здесь анархисты, левые и мигранты установили прямую демократию, основанную — по старой греческой традиции — на постоянном плебисците и власти народных ассамблей. «Новая демократия», правящая в Греции праволиберальная партия, поклялась покончить со всеми подобными пространствами. Им уже удалось зачистить прежде анархический район Экзархия. Теперь осталась только Просфигика, жители которой живут в окружении полицейских спецподразделений. Но поддерживают Просфигику далеко не только ее жители: крупные демонстрации проводятся и в Афинах, и в городах по всему миру.
Журналист Нико Ротор побывал в Просфигике и специально для «Новой-Европа» описывает, как изнутри выглядит борьба афинян за уникальное социальное пространство, главный лозунг которого: «Мы победим или мы победим».
На заглавном фото: Жители Просфигики играют в футбол. Фото: архив Сообщества сквотированной Просфигики.
Фрейминг — 9:00
На тротуаре широкого проспекта Александрас в Афинах, разделяющего стадион «Апостолос Николаидис» и сквот Просфигика, я сижу на складном черном стуле, зажмурив глаза от яркого солнца. Вокруг меня — пятеро участников Сообщества сквотированной Просфигики, на их жилетках принты с птичками в противогазах. Проспект заполнен прохожими, которых из бытовой суеты вырывают оповещения из громкоговорителя: «Просфигика — сообщество беженцев! Государство хочет нас уничтожить! Мы им не позволим этого сделать!»
Утро этих участников началось не с завтрака, а с акции протеста. Они должны находиться на этой позиции и проводить так называемый фрейминг — общаться с людьми, рассказывать им о ситуации. О том, что
Аристотелис Хандзис, один из первых жильцов Просфигики, держит бессрочную голодовку против джентрификации района Амбелокипи, которая подразумевает выселение и уничтожение сквота.
В Просфигике Аристотелис живет уже более десяти лет. Для него это и дом, и организация. Сорокалетний грек, он несколько раз ездил в Сирийский Курдистан и активно участвовал в тамошних революционных событиях. В разговоре он часто делится простыми мудростями, и всегда прямолинейно.
«У нас [в Греции] есть выражение: я посадил оливковое дерево, чтобы мои внуки могли есть оливки. Именно это мы делаем 16 лет [в Просфигике]», — говорил он в одном из интервью. А свою акцию он назвал «Голодная забастовка до смерти — ради жизни». Она началась 5 февраля, и к концу июня он весил уже 35 килограмм, став символом Просфигики.
С крыши трехэтажного здания, у стен которого стоит протестный пункт, свесились черные восьмиметровые баннеры с нарисованными белой краской призывами к поддержке и сопротивлению. Вокруг много других баннеров: они растянуты между деревьями, на ограждении между дорогой и тротуаром. Двое анархистов в желтых жилетках раздают листовки прохожим афинянам и предлагают им подписать петицию против выселения Просфигики, еще двое охраняют акцию по периметру, а одна участница голодовки скрывается со мной от солнца под военным брезентовым шатром.
Ее зовут Сьюзон Дюпань, она родом из Бельгии. У нее зеленые глаза и славянская внешность. Она говорит, что ее часто принимают за украинку, и допускает, что, возможно, «когда-то давно украинские корни в роду и были». Сьюзон уже шесть лет как переехала из Бельгии в Просфигику.
— Здесь строят реально открытое комьюнити. В Западной Европе многие заняты своей персональной жизнью, и левые часто замкнуты на уровне субкультуры. А здесь люди делают общественно важный проект и посвящают ему жизнь, — говорит Сьюзон.
Сьюзон присоединилась к голодной забастовке Хандзиса. С 1 мая ее ежедневный рацион состоит из воды, чая, ложки сахара и соли, витаминов и электролитов. Сьюзон, четверо активистов вокруг и еще примерно четыреста человек по увешанной баннерами стороне проспекта — участники Сообщества сквотированной Просфигики, самоорганизованного социально-политического движения, созданного шестнадцать лет назад.
Просфигика — это восемь трехэтажных зданий в историческом центре города, построенных сто лет назад для греков, бежавших из Малой Азии от учиненного турками геноцида. В сороковых греческие партизаны отстреливались здесь от фашистов, о чем напоминают дырки в стенах от снарядов и пуль. В конце девяностых греческое правительство попыталось снести район, выселив 177 из 228 квартир, но оставшиеся жители организовали кампанию по сохранению Просфигики. У них это получилось — район считается официальным памятником культуры и истории.
Пустующие квартиры начали сквотировать бездомные, мигранты и анархисты, а часть зданий захватила наркомафия. В одном из зданий Просфигики она запустила производство метамфетамина. Район стал криминализированным и опасным.
Но в конце нулевых, после сильнейшего политического и экономического кризиса в Греции, на волне крупнейшего протестного движения в современной истории Греции сквотеры объединились в организацию, чтобы защитить район и его жителей, и вытеснили из него мафию, создав попутно в городском ландшафте Афин живую социально-политическую альтернативу греческому государству.
Сейчас сообщество Просфигики предлагает жителям этих трех зданий коллективную защиту жилого пространства. Жители и участники сообщества охраняют территорию, ведут правозащитную работу, в том числе представляя интересы жильцов в судах, поддерживают связи с социальными движениями в разных странах, организуют общественные кампании и акции, а также создают условия для жизни наиболее уязвимых групп: беженцев, пожилых, детей и пациентов, нуждающихся в длительном лечении. А еще они создают там музей греческой гражданской войны 40-х годов.
Смена по фреймингу подходит к концу. Пока участники сменяются на посту, по проспекту проезжают автозаки с габаритными мужчинами в зеленом обмундировании и белых шлемах. На автобусах написано POLICE.
У полицейских тоже пересменка, автобусы едут с полицейской базы ΓΑΔΑ (Генеральное полицейское управление Аттики), которая находится по соседству, буквально в двухстах метрах справа от Просфигики. А слева от сообщества — Верховный суд Греции. Сотрудников МАТ («Подразделения по восстановлению порядка», местного ОМОНа) везут в район Экзархия для того, чтобы запугивать и избивать людей — охранять правопорядок.
Последние семь лет в Греции у власти стоит праволиберальная партия «Новая демократия» во главе с премьером Кириакосом Мицотакисом. Ее рейтинги в последние годы сильно обвалились из-за двойных стандартов во время ковида, замалчивания железнодорожной катастрофы в Темби, разворачивания репрессивной политики по отношению к оппозиции и массовой слежки за журналистами. Заслуга партии — превращение коррумпированной Греции из дешевой страны на юге Европы в дорогую страну на юге Европы (это подтверждает и сам премьер-министр).
Один из ключевых пунктов программы партии — джентрификация Экзархии, района левых и анархистов, в котором раньше было порядка сотни сквотов. Почти все из них за последние годы выселили. Это сопровождалось ожесточенными боями с полицией, которые я мог наблюдать еще четыре года назад. Протест проходил внутри узких улочек района и собирал порядка тысячи людей. Анархисты применяли коктейли Молотова, а полиция отвечала слезоточивым газом и дубинками.
В итоге полиция одержала верх, а здания бывших сквотов начали продавать или сдавать в долгосрочную аренду иностранным инвесторам. Сейчас Экзархия представляет из себя туристический район, где можно по приятным ценам найти квартиру на Airbnb. Но это не удовлетворило аппетит «Новой демократии». Следущая цель — Просфигика.
Доставка — 11:30
Просто так жить в Просфигике не получится — тут нужно ежедневно работать во множестве инициатив, из которых сообщество и состоит. Поэтому день участников расписан по часам. Для меня исключения, конечно, не сделали.
Я забираю сумку со свежим хлебом из пекарни «Беркин Элван», названной в память подростка, убитого турецкой полицией во время протестов против джентрификации парка Гези в Стамбуле. Небольшая пекарня работает в одном из зданий на первом этаже, в ней каждое утро выпекают свежий хлеб и пирожки для жителей сообщества и окрестных районов. Синюю курьерскую сумку мне отдает молодая трансперсона родом из Польши.
Вообще, многие участники принимают участие сразу в пяти структурах или даже больше. Сегодня у тебя смена в пекарне, завтра ты работаешь в школе, а вечером стоишь на охране.
— Как дела, Кристина? — спрашиваю я ее.
— Я не знаю, что мне делать. Мои родители требуют, чтобы я возвращалась домой.
— И что думаешь об этом?
— Жить здесь — в сообществе — было моим первым самостоятельным и свободным решением в жизни. Вот что я думаю.
Я закидываю сумку на свой мотоцикл и отправляюсь по широкому проспекту Александрас в сторону Экзархии. По дороге обгоняю два экипажа ΔΙΑΣ, мотобатальона полиции быстрого реагирования, и успеваю проскочить на красный при повороте в узкие улочки старого центра. В зеркалах заднего вида их не видно — не увязались. Сбрасываю газ, прямоточный глушитель мотоцикла начинает глухо стрелять и захлёбываться короткими хлопками, они эхом раздаются по бетонному району.
Выезжаю к четырехметровому уродливому серому металлическому забору с колючей проволокой, которым огорожен огромный пустырь. Здесь был сквер Эхзархии — место, с которого раньше всегда начинались анархические демонстрации (и там же заканчивались). Теперь здесь голый пустырь. Под предлогом строительства метро городские власти срубили тут все деревья и всё сровняли с землей. Метро на этом месте так и не построили, а бывший сквер до сих пор стоит огороженным. Со всех сторон сквер окружен кафе с палестинскими и черно-красными флагами, а по вечерам и ночам этот забор охраняет целый взвод МАТ.
Я захожу в одно из таких заведений и передаю сумку повару-курду, его зовут Далил. Пока он выгружает оттуда хлеб, он рассказывает о последних новостях из Сирийского Курдистана (или Рожавы, как называют этот регион курды) — власти Сирии признали курдский язык одним из государственных и разрешили использовать его в школах и других институциях.
— Это очень хорошо, это великий день для нашего народа! Мы теперь можем говорить и учиться на своем языке. Великий день! — повторяет Далил.
У сообщества крепкие связи не только с этим курдским кафе, но и со всем курдским сопротивлением. Многие из его членов воевали в Сирийском Курдистане и помогали ему в качестве интернационалистов, а многие сами родом оттуда. В первом здании Просфигики есть музей-квартира, посвященная Хёйкюру Хильмарссону — анархисту и участнику Кастрюльной революции в Исландии, который сражался за освобождение Ракки от сил «Исламского государства». До поездки в Курдистан он жил в Просфигике, а в 2018-м погиб под турецким обстрелом Африна.
Прощаясь с курдами, говорю им: «Спас!» — на курдском «спасибо». На обратной дороге на улицах я встречаю дюжину знакомых, так или иначе связанных с Просфигикой. Беженцев, активистов, сочувствующих соседей сквота.
До приезда в Афины я представлял местную жизнь только по анархо-контенту из инстаграма: драки с ментами, «молотовы», демонстрации c закрытыми лицами. По приезде я увидел, что
Просфигика сконцентирована на улучшении повседневной жизни тех, кто в условиях крайней бедности и полицейского произвола создали самоорганизованные структуры.
В итоге в Просфигике таких целых 22, каждая из них закрывает какую-то конкретную потребность сообщества. Техническая структура обеспечивает постоянное обслуживание и поддержание зданий и инфраструктуры. Женская структура занимается защитой женщин и квир-персон, на ее базе работает шелтер. Группа солидарности готовит еду и раздает ее десяткам людей в центре Афин пять дней в неделю. Наконец, структура по уходу за домашними животными следит за здоровьем питомцев, занимается передержкой и пристройством.
В Просфигике есть детский сад и школа, они работают ежедневно и, что не менее важно, бесплатно для детей в сквоте и окрестностях. Кроме школы есть социальный центр для еженедельных собраний сообщества и библиотека. А еще медицинский пункт и социальная аптека, работающие в кооперации с социальными клиниками и профсоюзами медработников по всей Греции, а также бесплатный хостел для пациентов онкологической больницы «Святой Савва». Наконец, есть кооперативное кафе и киноклуб для детей и взрослых. Все эти структуры — в коллективной собственности.
Жизнь здесь кипит. Я только начинаю понимать происходящее вокруг.
Гостевой дом — 12:30
Живу и питаюсь я в мужском гестхаусе Просфигики — двухкомнатной квартире для интернационалистов. Попасть в нее можно, только отворив массивную сварную конструкцию из труб и арматуры; на ночь она к тому же баррикадируется наглухо поперечными затворами.
Здесь одна большая проходная комната, маленькая кухня и спальня. Окна выходят на обе стороны здания, еще есть балкон, который завален кирпичами и булыжниками на случай приезда полиции. В комнатах по две кровати, на стеллаже флаги с демонстраций и аптечка с масками и средствами против слезоточивого газа и разная другая домашняя утварь: дубинки, противогазы, шлемы, рогатки, революционная литература.
Именно в этом здании раньше была метамфетаминовая нарколаборатория. Напротив него — больница с пунктом заместительной терапии для наркозависимых. Еще 15 лет назад тут процветала уличная наркоторговля. Но анархисты вытеснили мафию в упорных боях, и с тех пор тут на этот счет строгие правила.
За те два месяца, что я там жил, через гестхаус прошли парни из России, Сербии, Словакии и даже Чили. Сейчас здесь двое немцев, по вечерам учу играть их в дурака. Вообще, здесь так много интернационалистов из Германии, что в ходу шутка, что перед поездкой в Просфигику нужно учить немецкий.
Все продукты общие, и конфликтов по поводу грязной посуды или уборки не возникает никогда. Вообще, отношение к собственности и индивидуализму меняется уже после пары недель жизни в Просфигике.
Так, каждый понедельник в Просфигике проходит генеральная ассамблея, открытая и для людей, которые тут не живут. Длится она минимум пять часов, и выступать может любой, в том числе с критикой кого и чего угодно. Собрание проходит на греческом и английском языке, с синхронным переводом (по запросу и возможности) на все остальные языки, которые используются в сообществе. Чаще всего это турецкий, арабский, албанский, испанский и русский. «Our common language is resistance» — один из девизов сообщества.
Также на ассамблею вносят все идеи и предложения каждая из 22 структур. По каждому вопросу долго вырабатывается общая позиция, собирается ответственная рабочая группа — и приступает к работе с одобрения явившихся на ассамблею членов сообщества.
Поначалу такой коллективизм вызывает сопротивление и стресс: эгоцентрические порывы здесь ни к чему хорошему не приведут. Но с другой стороны, есть и ощущение что каждый человек здесь не безразличен, и все ответственны друг за друга. На многих даже взрослых гостей Просфигики это оказывает неоценимый воспитательный эффект.
Окна нашего гестхауса выходят во двор, где растут цветы, а в здании напротив — детский сад и школа. Сейчас время переменки, на площадке дети играют в мяч, догонялки и бадминтон. Это первый сквот из всех, что мне доводилось видеть, где так много детей, и где я ежедневно слышу детский смех. Сквоту больше шестнадцати лет, некоторые тут родились и растут. Интересно, кем они станут?
Темби — 13:00
Все говорят о Темби. Сегодня очередная годовщина с момента крупнейшей железнодорожной катастрофы в истории Греции, в которой погибло 57 человек. Люди винят в катастрофе всю систему: правительство, государственные структуры, OSE, Hellenic Train и политиков, которые годами не обеспечили безопасность, а потом пытались скрыть масштаб ответственности и замести следы.
На кухню в спешке заходит мой сосед Свен — щуплый добрый паренек из Бремена. Он очень молод, в Просфигике он второй раз и уже хорошо тут адаптировался. В первый раз было сложнее: в Германии он привык жить дома и только иногда участвовать в политических акциях. Здесь он живет внутри одной сплошной акции прямого действия, и это совсем другое. В Афинах у Свена был его первый коктейль Молотова.
— Надевать контактные линзы на демонстрацию — плохая идея, — говорю я ему.
— Это в любом случае лучше, чем мои огромные очки, которые я могу потерять в суматохе. Тогда я останусь без глаз.
— Ладно, тебе виднее. Нам пора уже выходить.
Мы поднимаемся на этаж выше — там, в столовой Просфигики, проходит брифинг перед демонстрацией. Он начинается с инструктажа об общем плане и правилах: анархисты пойдут одной сплошной колонной пешком до главной площади Афин — Синтагмы, в любой ситуации будут держаться вместе и так же уходить. Если кому-то нужно отойти, то он должен сообщить об этом одному из трех ответственных координаторов — «полевых командиров». Перед выходом участники брифинга записывают собственные имена на бумажный лист — для адвокатов, чтобы в случае ареста их можно было легко найти.
На выходе из столовой активистка Роза обрабатывает средством от запотевания пластиковые строительные очки и раздает их людям. Роза гречанка, постоянная участница сообщества, ей около 30 лет, у нее кудрявые волосы и дреды на затылке, а на демонстрациях, когда она заряжает кричалки, ее высокий голос слышен сильнее всех остальных. Роза участница медицинской структуры сообщества, она сопровождает жильцов Просфигики в медучреждениях — прежде всего бедняков и беженцев без документов и страховки — и добивается для них равного доступа к медицине.
— Инструктаж был замечательный, теперь главное — не забыть баннер, — рассказывает Роза. — Как-то раз мы пошли на демонстрацию очень организованно и уверенно, шли двадцать минут по городу, кричали кричалки и вдруг заметили, что у нас нет с собой баннера.
Представляешь? Мы просто забыли огромный пятиметровый баннер на деревянной раме, никто из двадцати человек о нем не вспомнил. Пришлось возвращаться обратно.
В этот раз баннер никто не забывает. Колонна из сорока человек выстраивается напротив здания в шеренгу по двое и начинает марш в центр города. Они идут по городу, беспрерывно выкрикивая хором то Κάτω τα χέρια από τα Προσφυγικά! («Руки прочь от Просфигики!»), то Ή θα νικήσουμε ή θα νικήσουμε! («Или мы победим, или мы победим!»). Афиняне высовываются из окон посмотреть на это, а кто-то вылезает из парикмахерских и кофеен и жмет демонстрантам руки. Сегодня день, когда большинство греков против государства.
Группа выходит из узких улочек Экзархии на широкий проспект напротив античного здания с огромными мраморными колоннами — Греческой академии наук. Там ее останавливает и окружает полиция. Спереди — порядка двадцати сотрудников патруля и ΟΠΚΕ (антитеррористического подразделения), сзади — четыре мотоэкипажа ΔΙΑΣ. Требуют документы и полный обыск.
Члены юридической структуры Просфигики начинают спор о неправомерности действий полиции, потом дают участникам инструкции: соглашаться только на поверхностный досмотр, не пускать их дальше. Полиция уделяет мне особое внимание, находят у меня грузинский спрей от запотевания очков и пытаются понять, что на нем написано. Я говорю сотруднику, что это безопасный предмет, забираю его и желаю всего хорошего. Кто больше нервничает — полиция или анархисты — непонятно. Всех отпускают, и минуту колонна идет в тревожном молчании, но затем снова заряжает: Ή θα νικήσουμε ή θα νικήσουμε! («Или мы победим, или мы победим!»).
Весь центр оцеплен силами полиции, за двести метров от площади от гула дребезжат витрины в магазинах. Колонна Просфигики занимает место в самом центре, проходя через бесконечное количество разных политических групп, каждая со своими баннерами и флагами, — в этой гуще очень жарко.
Но сегодня людей не так много, как год назад. Немец Хуберт переживает, что протест идет на спад. В Просфигике Хуберт оказался гораздо раньше многих других соотечественников, еще с двадцатого года, когда его группа ездила на греко-турецкую границу, чтобы протестовать против насилия в отношении мигрантов. Это тридцатилетний высокий и худощавый парень в очках, одетый так, будто только что вышел из офиса. Полгода он живет в Афинах, полгода — в Берлине.
Два часа проходят тревожно. Полиция то стоит на месте, то надевает каски и строится для разгона. Когда они надевают противогазы, демонстранты надевают маски и шлемы. А когда полицейские снимают — снимают и митингующие.
— Хуберт, смотри, они (отряд МАТ. — Прим. авт.) опять строятся, — говорю я.
— В прошлом году они просто в рандомный момент начали закидывать площадь светошумовыми гранатами. Не было провокаций, ничего не происходило. Просто люди стояли на площади и слушали выступающих с трибуны — и тут началось.
— Много было в прошлом году людей?
— Да, очень, сегодня как будто не так много, по крайне мере, когда мы шли сюда было непонятно.
— Смотри, — я показываю ему фотографию, снятую с дрона.
На ней вся площадь Синтагмы и прилегающие улицы заполнены людьми. На демонстрацию, по общим оценкам, пришло более ста тысяч человек.
— Вау, найс, — Хуберг довольно улыбается.
«Спокойно готовимся уходить, передай другому», — говорят участники группы из Просфигики следующим за ними. Ответственный координатор поднимает руку вверх — это сигнал идти. Колонна проходит сквозь толпу, но уже не таким ровным строем, как раньше, и направляется в исторический центр, в старый парк, чтобы обойти возможные полицейские облавы. Через десять минут открывается прекрасный вид на Парфенон, и издалека доносится звук взрыва светошумовых гранат. На площади начался разгон.
Техническая структура — 17:00
После возвращения в Просфигику мы делаем коллективное фото напротив первого здания. К нам подходит солидный мужчина в окружении свиты, спрашивает, как может помочь сообществу. Я отвожу Розу в сторону и спрашиваю:
— А кто это?
— Это же [Йоргос] Лантимос, очень известный режиссер. «Лобстер» не смотрел? Он видел нас на демонстрации и хочет нам помочь. Я удивлена.
Через некоторое время Лантимос вместе с коллегами выпустил стейтмент в поддержку Просфигики, который подписали более двухсот деятелей культуры (режиссеры, актеры, музыканты, художники), в их числе Харис Алексиу (знаменитая певица и «золотой голос Греции») и актер Василис Бисбикис.
Мне в сигнале пишет немка Элена: мог бы ты мне помочь сегодня с работами по электрике? Она участница технической структуры сообщества, которая занимается ремонтом и обслуживанием всех восьми сквотированных зданий — от установки светильников до ремонта крыши.
Элена приехала из восточной Германии, у нее массивный пучок светлых волос и гипертрофированное чувство ответственности. На родине она занималась организацией подпольных вечеринок и состояла в анархо-синдикалистском профсоюзе FAU. В Просфигике она живет второй год и прекрасно знает греческий язык. Встречаемся с ней в квартире беженцев из Афганистана.
Света там нет, штукатурка осыпается, кухню съела плесень. В коридоре Элена стоит на стиральной машине и проверяет проводку мультиметром. Неделю назад после дождей тут пропало электричество: старая проводка просто закисла и давала 100 вольт вместо нужных 220.
Коммунальщики помогать Просфигике не спешат, потому что за электричество она не платит. Поэтому участники технической структуры рыли траншеи для высоковольтных проводов и заново проводили электричество к зданиям.
Беженец Абдулла живет тут со своими братьями, но братом он называет и меня — и дает «Редбулл» и пачку «Мальборо». Он говорит, что я могу в любой момент позвонить ему, и он мне поможет. Пока я устанавливаю розетку, он показывает мне фотографии своей семьи, которая осталась в Афганистане. Элена заканчивает с заменой электропроводки. Проверяем еще раз напряжение — на этот раз всё хорошо.
Мы идем дальше, к Петру — старику, который внешне очень похож на Хемингуэя и постоянно курит трубку. Он грек, который жил в России и Грузии и знает русский. Но обстоятельства его жизни до Просфигики смутны, как и его сознание.
— Как дела, Петр? — спрашиваю его.
— Дела у прокурора, а у нас делишки, — отвечает он с раскатистым смехом. — Вчера с Путиным разговаривал, сказал, скоро границы откроет. Я домой поеду.
Петр часто вспоминает про свой большой дом — то ли в Анапе, то ли в Тетри-Цкаро, где он тоннами выращивал виноград и делал из него вино.
Он живет в первом блоке, его квартира завалена мусором вроде старых электродвигателей и прочего бытового хлама с помойки, который он разбирает по частям и сдает на металлолом. Раньше он спал на лавке в парке, но сквотеры дали ему жилье.
— Вчера эта польская сука пришла ко мне и давай орать, что из-за меня в доме света нет! — жалуется он на соседей сверху, пока мы с Эленой тянем кабель через его квартиру.
— Возьми его на себя. Я делаю электрику, ты оказываешь психологическую помощь, окей? — говорит Элена и уходит менять автоматы в щитке.
Петру от нас нужен не свет, а общение. Старики здесь очень одиноки, и сообщество старается поддерживать их. Больше они вообще никому не нужны.
Элена заканчивает с центральным электрощитком в подъезде, просит меня включить рубильник. Я поднимаюсь в квартиру к Петру, и мы даем ему свет. Он кричит: «Ура!» — и все смеются.
После работы мы пьем кофе с Эленой на лестнице у подъезда во внутреннем дворе.
— А ты же еще и участница медицинской структуры? — спрашиваю я. — Я могу и там помочь. Я вообще раньше на скорой помощи работал.
— Приходи на ассамблею, она у нас проходит каждую субботу. Как долго ты работал на скорой помощи? Ты учился где-то, ты врач? Я думала, ты компьютер-мэн.
— Я раньше учился на врача.
— Я тоже училась на врача-акушера. Но я никогда не смогла бы работать в больнице. Там очень жесткая иерархия, и я терпеть этого не могу.
Подходит женщина с маленьким ребенком. Она беженка из Венесуэлы, недавно стала участницей сообщества. Просфигика дала ей квартиру. Ребенок тянется к Элене и садится к ней на колени.
Для женщины из Венесуэлы и ее ребенка засквотировали одну из пустующих квартир и провели там ремонт. Всю необходимую мебель и технику принесли с собственного склада. В последний день перед сдачей квартиры беженке в Просфигику приехали «собственники». Они обещали вызвать полицию, но после беседы выяснилось, что документов на квартиру у владельцев нет.
— А сколько ты зарабатываешь? — спрашиваю я Элену, когда беженка забирает ребенка и уходит домой.
— У меня нет постоянной работы. Я в основном работаю в сообществе, и мне за это не платят, — отвечает Элена. — Но сообщество так или иначе дает мне жилье, еду и так далее.
Иногда я беру подработку у друзей электриком на районе. Иногда мы всей группой идем подработать — например, в магазине что-то разгружаем или убираемся. Ну и еще у меня была огромная коллекция пластинок, и я их продаю.
— Ты была диджеем?
— Да.
— Давно здесь живешь?
— Два года.
— Почему ты сюда переехала? Думаешь, что греческое движение сильнее, чем немецкое?
— Греческое движение — нет, не сильнее, чем немецкое. А вот Просфигика — да.
— А что вообще тебе дает Просфигика?
— Надежду на какие-то изменения в этом мире.
Охрана — 02:00
В сообществе много тех, кому ежедневно нужны защита и забота. Это старики, дети, люди с ментальными проблемами. Тут я познакомился с Элеонорой — грузинской эмигранткой русского происхождения. Она стара, больна, у нее нет документов. Она живет в том же здании, где интернационалисты, меня представили ей как переводчика. Элеонора почти не говорит на греческом, греки вызывают у нее тревогу и недоверие.
Я сижу в ее квартире на последнем этаже. Она запутанно рассказывает историю переезда с мужем в Афины. Каждый раз она вспоминает новые обстоятельства и, кажется, уже сама не понимает, где всё начинается и заканчивается. Мужа она потеряла и начала сильно пить. Где ее документы, неизвестно. Где ее сестра, в Турции или в Салониках, определиться Элеонора не может.
Каждый вечер я захожу, чтобы проверить ее состояние здоровья, измерить уровень сахара в крови и удостовериться, что она принимала пищу. Даю таблетки, наливаю пару стаканов воды, которые стоят на тумбочке рядом с кроватью. Элеонора не ходит.
Раньше у нее было много котов, но они загадили весь подъезд так, что неприятный запах стоял во всем доме. Структура по уходу за животными забрала и пристроила питомцев. Но Элеонора не поняла, что это произошло.
— Где мой котик? — в очередной раз спрашивает она.
— Я не знаю, где ваш котик, не видел его, — отвечаю ей.
— Я сегодня не видела своего котика, надеюсь, с ним всё хорошо.
— Да, с ним всё хорошо.
— Гуляет где-то, надо его будет покормить, чтобы пришел.
— Не переживайте.
— Знаете, я очень люблю своего котика. Он садится на меня, и я его глажу, и ему сразу становится так хорошо. И мне становится хорошо, потому что ему хорошо.
Я оставляю включенной ночную лампу, закрываю за собой дверь и иду на гардинг, ночное дежурство в охране.
Мы с его участниками встречаемся в сквере между зданиями. Несколько человек каждую ночь занимают посты по периметру района, чтобы наблюдать за ним и в случае опасности вовремя поднять тревогу.
Нас двое: полячка и я. Не можем дозвониться до третьего — грека Александра, физика, который вместо карьеры выбрал Просфигику. Последние недели он спит по два–четыре часа в сутки, отдавая все время сообществу. А сейчас не берет трубку. На него это не похоже, и я иду к нему в квартиру.
Александр делит двухкомнатную квартиру с пожилым жителем района, которого он поддерживает. Я стучусь в дверь, старик открывает мне и будит Александра.
Просфигика находится под постоянным полицейским наблюдением, и планируемое выселение может начаться в любую минуту. Мы идем в первое здание, охранники плотно баррикадируют подъездную дверь, закрывая ее изнутри на три запора и подпирая двухметровой трубой.
Пост находится на балконе общинной библиотеки, заваленной литературой на греческом языке; именно тут проходит большая часть собраний коллектива. Первое действие смены — установить лазер, чтобы засвечивать полицейскую видеокамеру, установленную напротив, через дорогу. У гардов серьезное обмундирование: рация, бинокль, две чашки кофе и кисет с табаком.
По противоположной стороне проспекта Александрас проходит странный мужчина. Он широко размахивает ногами и руками, будто марширует.
— Смотри, — тычу я Александра.
Он только усмехается.
— А, да, знаем его. Он каждую ночь тут ходит. Тут еще один есть на скутере, он ездит каждую ночь по району и орет ругательства.
Вслед за мужчиной по проспекту проезжает скорая помощь с сиренами.
— Как вообще жизнь? — спрашиваю я Александра.
— Да не очень. С девушкой разошлись.
— И как ты после этого?
— Ну… Она говорила, что у меня нет времени на нее. И это правда. Я всё время в сообществе, ты знаешь — ситуация.
— Вы давно были вместе?
— Пять лет.
— Долго.
— Да. Но сейчас тяжелое время. Я чувствую, что должен быть здесь.
Александр молча закуривает, потом спрашивает:
— Ты знаешь песню «Темная ночь»?
— Да, конечно.
— Хорошая песня. Моя любимая.
Трещит рация. На греческом сообщают, что с крыши здания ΓΑΔΑ поднялся дрон: полиция использует их для патрулирования района. Через несколько секунд мимо нас действительно пролетает небольшой беспилотник. Это сигнал, что нужно быть начеку.
— Сколько ты уже здесь живешь? — спрашиваю я Александра.
— С двадцать второго года. Четыре года уже.
— И как вообще за это время изменилось сообщество?
Александр несколько секунд молчит.
— Раньше тут было много разных анархистов. Все тусовались отдельно друг от друга. Сейчас мы пытаемся сделать что-то более организованное. У вас в России есть большие организации в движении?
— В России почти все такие группы уничтожили. Кто-то уехал, кто-то сидит, а кто остался — вообще ничего публично не делает. Поэтому мне странно слышать [от вас] разговоры про революцию. Особенно когда люди реально в это верят.
Александр кивает.
— Я понимаю. Но если никто не будет пытаться, ничего и не произойдет. Нельзя всё время думать только про выживание. Нужно думать о будущем.
Несколько секунд Александр вглядывается в черное небо и продолжает.
— Ты знаешь про платформу? Это политическая организация. Просфигика — ее часть. Идея в том, чтобы объединять разные группы в Греции и на Балканах и строить автономные сообщества. Чтобы люди могли сами организовывать свою жизнь. Это наш ответ в условиях надвигающейся Третьей мировой.
— Типа конфедерации коммун?
— Ну да. Что-то такое.
Он затянулся сигаретой.
— Но сейчас главное — защитить Просфигику. Потом уже всё остальное.
В этот момент снизу послышался мотор скутера и крики.
— «Γαμήσου Μητσοτάκη!» (Пошел нахуй, Мицотакис!) «Γαμώ το κράτος!» (Ебать государство!)
Мы посмотрели вниз, переглянулись и продолжили молча стоять на балконе. Смена только начиналась.
P.S.
Аристотелис Хандзис 22 июня на 138-м дне голодовки попал в больницу. Через два дня, на 140-й день, муниципалитет Афин проголосовал за приостановку выселения Просфигики. В этот же день Хандзис и Сьюзон Дюпон прекратили голодовку. Они встретились в больничной палате Аристотелиса и поздравили друг-друга с победой. Тем же вечером состояние Аристотелиса ухудшилось, и его перевели в реанимацию. Сейчас идет борьба за его жизнь. Планы регионального и греческого правительства в отношении Просфигики также не изменились.
Добавить комментарий